— Марковец, готов об заклад биться.

— А у нас, у алексеевцев, какие признаки?

— Хм… трудно сказать, явных не назову. Но ваши обычно моложе прочих.

На третий день после пасхи, когда впереди замаячило окончание отпуска на долечивание, Жорж приехал вечером из очередной конторы задумчивый и серьезный. За вечерним преферансом, уже вошедшим в привычку у троицы, он вдруг положил карты рубашками вверх:

— Господа, у меня есть просьба. Я завтра должен отбыть в Таганрог на несколько дней, не могли бы вы сопроводить меня? Все расходы беру на себя.

— Могу, — сразу согласился Коноплев, уже свободно оперироваший руками и носивший повязку только на груди, под мундиром.

Они посмотрели на Дубровина, который только-только отставил костыли и начал ходить с палочкой.

— Могу, но хотелось бы знать, чем вызвана такая необходимость…

— Все очень просто, Миша. Помнишь, я говорил тебе о вскрытой афере? Мы продолжаем работу, некоторые ниточки привели в Таганрог.

Дубровин руками и лицом выразил недоумение — и что?

— Видишь ли… Там крутятся такие суммы и замешаны такие лица, что я серьезно опасаюсь…

— Чего??? Что тебя убьют?

— До этого, надеюсь, не дойдет, — натянуто рассмеялся Жорж, — а вот дать по башке и увези куда-нибудь в тихое место недельки на две вполне могут.

Собирались как в бой — Коноплев даже шашку наточил, не говоря уж о чистке пистолетов и запасе патронов. До Таганрога поезд домчал за два часа, и Жорж нырнул в омут комендатур, портовых контор, тыловых учреждений, консульств, судоходных товариществ, складов, интендантских присутствий… Каждый раз он являлся в сопровождении Дубровина и Коноплева, которые оставались ждать в приемных, держа шашки между ног и крайне сурово, как было предписано Жоржем, оглядывая каждого входящего и выходящего.

Перед ними развернулось колоссальное полотно наживы и спекуляции, о котором на передовых линиях имели очень слабое представление. Чины военные и гражданские, коммерсанты различного пошиба вились вокруг каждого места, где имелись самые минимальные ценности, на махинациях с которыми можно хоть чуть-чуть заработать.

Они обсуждали цены в Марселе, Каире, Константинополе и Екатеринодаре с Ростовом, высчитывали маржу, хвастались связями и в любой момент старались объегорить собеседника. В разговорах через слово упоминались франки, доллары, фунты и даже лиры.

Поначалу Дубровин и Коноплев только удивлялись, глядя, как прямо при них продавали и перепродавали, скорее всего, не существующие вагоны с зерном, или, многозначительно показывая глазами на потолок, хвастались связями в высших сферах, тоже наверняка не существующими.

Жорж выходил из очередных кабинетов постепенно повышая градус остервенения.

— С-скотина! — вылетел он из последнего красный и взмокший. — Нет, господа, какая скотина!

— Что случилось, Жорж?

— В открытую насовывал мне взятку, прямо при своем начальстве! Я этого так не оставлю, всех, всех к ногтю!

И он помчался дальше, да так, что оба раненых едва поспевали за ним.

Снова замелькали перед глазами жучки и спекулянты, маклеры и торговцы, помещики и консулы.

— А ведь красные это стадо расстреляли бы, — после очередного визита невзначай заметил Коноплев.

— Или Слащев, — согласился Дубровин.

— Слащев после неудачи под Мелитополем отставлен, сейчас пребывает в распоряжении главнокомандующего, — убил их мечты всезнающий Жорж.

— А жаль.

К исходу второго дня Жорж притащил их в контору французского консула, месье Лефебра, разговор с которым сразу пошел на повышенных тонах. Консул фыркал, смешно дергал усиками с торчащими вверх кончиками и требовал оставить французскую коммерцию в покое, угрожая жалобами Корнилову. Дубровин, глядя на все это, окончательно убедился, что любого фронтовика можно склонить к немедленному дезертирству, достаточно поводить его денек-другой по этим кабинетам.

В разгар перепалки явился тот самый генерал, что визитировал госпиталь, и немедля встал на сторону консула. Пока Жорж ругался с французами, Коноплев и Дубровин давили ухмылки, вспоминая, как делегация союзников ретировалась из их палаты. А когда генерал начал откровенно орать, Коноплев выдал губами тот самый звук. Генерал замер, обернулся, узнал Дубровина, побагровел как задница при запоре и покинул кабинет, изрыгая проклятия.

В обратной дороге восстанавливали равновесие соображениями, что именно сделали бы со спекулянтами чекисты, Слащев или Махно. Дубровин не удержался и возразил, что Махно не похож на человека, готового ставить к стенке всех и каждого.

— А ты его видел? — попытался срезать Коноплев.

— Да, когда на Дон пробирался, в Пологах.

История о встрече с Махно привела всех в задумчивость. Понятно, что союзники — сволочи, что вся спекулянтская шушера — пена, но что делать-то? Защищать эту свору ни малейшего желания не имелось. К тому же, Дубровину пришли на ум грабители и мародеры из корпуса Шкуро, а следом увалень Курков и тулупчик «от благодарного населения». Мелькнула мысль, что погиб Курков как раз оттого, что оскоромился, убил свою удачу.

В Ростове Жорж умчался докладывать начальству, а Коноплев с Дубровиным проехались по магазинам прикупить всяких мелочей и гостинцев для скорого возвращения в полк. Вечером Жорж вернулся бледный и молчаливый, хлопнул стопку коньяка, отказался от ежевечерней пульки и засел за писанину у себя в комнатке.

Коноплев лениво листал принесенные Жоржем газеты, показывая Дубровину избранные места. Оба воевали не первый год и даже по скупым строчкам могли понять, что происходит на фронте. А происходило там неприятное — после успешного наступления Колчака к Волге его погнал вспять некий Фрунзе, окончательно убив надежды на соединение белых армий у Царицына. Более того, на Хопре дела тоже шли из рук вон плохо, судя по туманным сообщениям.

Коноплев сунулся с вопросом к закончившему писанину Жоржу, но тот ответил очень кратко — да, на Хопре если не разгром, то очень близко, — а потом попросил Дубровина на приватный разговор.

— Вот, возьми, — он протянул тяжеленький мешочек.

— Что это?

— Золото и деньги. Передай моим, если будет случай.

— Погоди, а ты сам? — похолодел Дубровин.

— Все плохо, Миша. Вызвали сегодня на самый верх, — он потыкал в потолок пальцем, — и орали, как на мальчишку. Похоже, меня отстраняют, а собранные материалы кладут под сукно.

— Не паникуй, ложись спать, — постарался утешить друга Дубровин, — утро вечера мудренее.

— Да, спасибо. Так передашь?

— Ты сам передашь, что за глупости?

— Ну, если меня арестуют?

— Хорошо, передам, ложись спать, тебе надо отдохнуть.

— Да-да, спасибо.

Дубровин вышел, прикрыл дверь, и за ней тотчас же бахнул выстрел.

Апрель 1919, Екатеринослав-Лозовая

Красная армия, не иначе взбодренная приездом товарища Троцкого, усилила давление и вытолкала нас сперва из Купянска, а потом провернула такой же номер в Изюме. Если раньше наши отряды и части в Харьковской губернии имели приказ «не поддаваться на провокации», то дальше отходить нельзя, и три ключевые станции, Лозовую, Славянск и Попасную я приказал держать любыми средствами.

Ради такого дела пришлось мчаться в Лозовую вместе с Вдовиченко и Артемом, оставив Голика разбираться со зреющим большевицким заговором в Екатеринославе. Для демонстрации флага вытребовал Щуся с двумя бронепоездами, тяжелым и легким, да еще Вдовиченко подтянул трехорудийную батарею. Вопрос только, успеют ли ее перебросить.

Артема я с собой потянул, что называется, от греха подальше. Вот не верил я, что он замешан в заговор, он больше организатор, трибун, в конце концов, инженер, хоть и недоделанный. Даже как аппаратчик он еще не сложился, негде было. Нет, человека своего (может и двух-трех) на какую полезную должность протолкнуть — это запросто; линию свою гнуть — сколько угодно; тихой сапой вести политику в нужном коммунистам направлении — само собой; а вот заговор… нет, не его. И Голик, что характерно, того же мнения. Но выступи большевики — Артем их поддержит из чувства партийной солидарности.