Знакомый полушубок недвижно горбатился спиной слишком близко к дороге, и Дубровин, преодолевая тошноту, попытался сдернуть Куркова подальше, но того, видимо, оглушило, и он не откликался. На помощь пришел Коноплев, вдвоем офицеры трясли и старались привести в чувство солдата, но алексеевец молчал и бледнел. Подбежала Варенька с санитарной сумкой, но Дубровин чуть повернул голову везунчика Куркова, которого давно считал чем-то вроде талисмана роты.

Все трое уставились на маленькую дырочку, размером с копейку, из которой едва сочилась черная кровь, когда им прямо на голову свалился последний снаряд махновцев.

Февраль 1919, Екатеринослав

Уполномоченный представитель Совета труда и обороны путешествовал со всем возможным комфортом, на специальном поезде. Несколько специальных вагонов — салон, типография, кухня, по одному первого и второго класса для житья, пять третьего класса для охраны. В них вместо окон — бронеставни, за которыми угадывались пулеметы.

С подножек, еще до полной остановки, соскочили и тут же заняли свои места часовые, за ними фотограф, который немедленно принялся расставлять треногу.

Наконец, затем скрипнула дверь и появились сопровождающие лица, а за ними дорогой гость — в обычном драповом пальто с бархатным воротником и шапке-пирожке. Он сильно походил на последнего императора: округлое лицо с нерезкими чертами, густая темно-русая борода, даже глаза похожи. Одеть в мундир, прицепить георгиевский крестик на грудь — вылитый Николай. Наверное, для того Лев Борисович Каменев и носил пенсне — чтобы хоть так отличаться.

Грянул «Интернационал» и грянул ладно, уверенно — оркестр набрали из екатеринославских театров, никто мимо нот не мазал. Музыкальных команд у нас тоже прибавилось, как минимум при каждом корпусе, встречались и в полках, но больше самодеятельные.

Правее оркестра над знаменной группой едва колыхалось черное с красной звездой полотнище. Дальше стоял взвод штабного конвоя, все в кожанках и с люйсами «на караул» — я видел, как при взгляде на них загорались глаза почти у всех сопровождающих, особенно военных.

Приветствия, рукопожатия, «ура» почетного караула, обычная при встрече делегации суета, вспышка магния…

— Автомобили поданы, прошу проследовать в штаб! — разулыбался Артем.

Секретарь Каменева наклонился к уху коменданта поезда и озабоченно зашептал, я уловил «если не вернемся к шести…» Сторожатся, побаиваются, хотя мы их есть не собираемся.

От вокзала до штаба — две с половиной версты, даже на нынешних неторопливых машинах минут пять, не больше, там встречали Вдовиченко и Белаш. По нынешнему протоколу встречу положено начать с митинга или торжественного заседания, но для митинга холодновато, вот мы и собрались в актовом зале училища.

Товарищ Каменев скинул пальто, оставшись во френче, какой носили «земгусары» и Керенский (милитари-стиль для гражданских шпаков, желающих выглядеть круто), взошел на трибуну и приступил к докладу «О текущем моменте». Так нынче принято, без говорильни никуда, тем более большевики получили шанс выступить перед штабными и советскими работниками, собравшимися в зале.

Каменев начал с приветствия и поздравлений с успехом на фронтах. Затем осторожно и потихоньку перешел к дезорганизации продовольственного, транспортного и военного дела, в чем якобы виновата республика. Нам пеняли за добровольную мобилизацию, за разгон комбедов до команды из центра, за свободную торговлю, за «преследование» коммунистов, которые «которые не меньше вас, товарищи, являются защитниками трудового народа и беднейших крестьян». Последние два слова вызвали ропот:

— Хотите крестьян разорить, а потом любить!

— Крестьянин без лошадей не крестьянин, а вы лошадей отнимаете!

— Все мы беднейшие крестьяне!

Зал немного успокоился, когда Каменев принялся разъяснять ближайшие задачи Советской власти, но стоило ему дойти до роли ЧК, как все забурлило снова. Сидевший в президиуме военный в отглаженной суконной гимнастерке с красной звездой и двумя ромбами на рукавах (комбриг или начдив) наклонился к соседу во френче с галстуком и зашептал тому на ухо.

— Вы, товарищи, — постарался перекрыть зал Каменев, — не выпускаете ни хлеба, ни угля, хотя клянетесь в верности делу революции!

— Па-а-азвольте! — вскочил Вуков, представитель Юзовского корпуса. — В Каменноугольном бассейне бои, добыча по сути остановлена, как прикажете выпускать уголь? Нам едва хватает для своих нужд!

— А что вам мешает отбить Донбасс?

— Недостаток патронов, — немедленно влез я.

На Артема было страшно смотреть — он очень переживал за своего однопартийца и при этом отлично знал, что все наши аргументы истинны. При слове «патроны» он вообще принялся перебирать бумаги в своей папке, делая вид, что его тут нет.

Военный с ромбами дернул щекой:

— Вам только дай! Отхватите еще несколько губерний…

Понятно, чего они боятся — наши агенты, а также приезжающие к нам из России в один голос сообщали, что под Черниговом, Полтавой, Курском и Воронежем постоянные крестьянские волнения, стычки с продотрядами, расстрелы и прочее безобразие. Разверстка-то на «наши» губернии назначена в сто миллионов пудов зерна, а заготовительный аппарат компрода ничем, кроме названия, от оккупационных сил не отличается. Причем сомнения вызывала даже сама цифра — что потребности армии и тыла, что возможности губерний вряд ли выражаются настолько круглым числом, явно взятым с потолка. Неудивительно, что в соседних с нами уездах растут настроения «А вот бы нам к батьке Махно податься!», эдак «Тамбовское восстание» может полыхнуть раньше и шире.

— Прошу прощения, — поднялся Голик. — Вы, наверное, имеете в виду телефонограммы в адрес транспортного отдела Губчека Курска?

— Их тоже! Зачем ваш пятитысячный отряд при пулеметах и орудиях движется на Белгород?

— Должен сообщить, — Голик принял поданную ему из задних рядов папку и раскрыл ее, — что никаких, ни пятитысячных, ни тысячных отрядов на Белгород не движется. Все наши силы на фронте против кадетов. Телефонограммы отправляли провокаторы, двое из них уже арестованы в Харькове.

На этом общую часть гости предпочли свернуть и перейти к более кулуарным разговорам. Пока готовились, член ЦК Каменев беседовал с членом ЦК Сергеевым — в Москве продолжался конфликт на тему военспецов между Троцким и Сталиным, последнего не сдержала и выраженная позиция Ленина в поддержку Троцкого.

Зря, конечно, Сталин так — без грамотного управления войсками хрен чего получится. Опасения насчет возможного перехода бывших офицеров к белым ясны, ну так кто большевикам доктор? Мы спецов изыскиваем и вербуем (нам проще, поскольку никакой ЧеКи или взятия в заложники у нас нету), вон, у Белаша в штабе уже три полковника работают, не считая чинов поменьше, по одному у Каретника и Марченко и так далее. Офицеры-то разные, среди тех, кто погоны на войне выслужил, хватает эсеров или сочувствующих эсерам, в том числе левым. Попадаются и уникумы — сторонники анархизма, только весьма и весьма умеренного. Только нам без разницы, главное, чтобы человек дело тянул и на сторону не смотрел.

Расселись в бывшей учительской, убрав со стола карты и прочее штабное имущество, вместо которого появились десяток разнокалиберных пепельниц и две настольные зажигалки. От такого приглашения к курению никто не удержался и к потолку немедля поплыли струйки сизого дыма от папирос и самокруток. Военный с ромбами курил, разумеется, понтовый «Дюшес» и морщился от вырвиглазного самосада наших командиров. Жуткое зелье, от него наверняка дохли мухи, комары и тараканы, за крыс не скажу.

Начали с разбора претензий, первым заявил Савва:

— Чотыры захидни уезда Харкивськой губернии за нашымы домовленостямы зайняти Червоною армиею, але ваши частыны заходять у Валки, Купьянськ та Вовчанськ. Бильше того, воны ведуть за собою ЧеКа!

— Ваши отряды отбили заготовленный хлеб! — немедля возбудился военный.