Артем махнул рукой:

— Я смотрю, у вас весело.

— Бывает.

— Ладно, с этой чушью сами разбирайтесь, я на телеграф.

Пока он выбирался из ложи, патлатого без лишних слов спихнул с трибуны Крат, и я чуть не схватился за голову — ну сейчас он даст!

— Тут товарищ верно заметил насчет керосину, — начал Филипп. — Но я хочу к этому добавить.

Он откашлялся и развернул вынутую из кармана бумажку.

— Положим, воевать можно в сшитых дома шароварах, опорках и полушубках, хотя в форме удобней. Кожаную амуницию могут делать сельские шорники, подковы ковать кузнецы, да только наковать надо много, очень много.

— Сколько, назови!

— Я, товарищи, не могу назвать точную цифру, чтобы она по всему миру не расползлась и до наших противников не долетела. Но уверяю вас, даже все наши кузнецы, если их мобилизовать, Повстанческую армию обеспечить не в состоянии.

Он хлебнул из налитого патлатым стакана и продолжил:

— Бинты, положим, мы сами можем наделать. Но где взять йод, медикаменты, инструмент врачебный? И самое главное, где взять, по самому скромному счету, несколько миллионов патронов? Не говорю уж о снарядах к орудиям, склады мы выбрали до донышка…

Патлатого под веселый свист погнали со сцены.

С разным возились до вечера, но в конце концов управились. Все, съезд завершился, теперь Гашеку работы по горло — распечатать и распространить материалы.

Телеграфный узел в здании правления Екатерининской дороги кипел: беспрерывно трещали все три аппарата, зачумленные телеграфисты только и успевали, что принимать и отправлять депеши. Хорошо еще Затонского со товарищи утром сопровадили обратно в Россию, а то вообще не продохнуть бы.

— Ну, что в мире стряслось, пока мы дурью маялись? — я тяжело уселся на свободный стул и сильно потер глаза, чтобы не слипались.

Дербенджи, старый матрос-телеграфист, а ныне начальник связи Повстанческой армии, сунул мне пучок лент и стопочку бланков с наклеенными бумажными полосками.

Так, наступление из России, заняты Гомель и Конотоп, части Украинской державы разбегаются или переходят на сторону красных. Значит, гайдамаки в Полтаве и Харькове уже в полуокружении, надо их подтолкнуть, чтоб сдернули и оставили нам города. Я показал телеграмму Вдовиченко, мы переглянулись, он кивнул и перешел к соседнему аппарату для связи с Марченко.

Донская армия под натиском из Царицына, Саратова и Воронежа разваливается, станицы Урюпинская, Усть-Медведицкая и Нижне-Чирская в руках наступающих. Казаков щемили не только на фронте, шедшие следом за войсками чекисты и комиссары вовсю устанавливали новые порядки. К нам с Дона тянулись многие, подробности рассказывали — страх и ужас, неудивительно, что казаки восстанут.

Артем долго говорил по прямому проводу с Курском и Москвой, потом устало отвалился, а телеграфист принял новое сообщение.

Начало послания, зачитанного Дербенджи, я пропустил, поскольку меня одолела зевота и я чуть не вывихнул себе челюсть, но когда услышал фамилию «Корнилов», взбодрился.

И было от чего.

За лето и осень Корнилов зачистил от красных Северный Кавказ, получил снабжение от союзников через Новороссийск и Туапсе, реорганизовал армию в три корпуса и двинулся на север. Согласно телеграмме, его войска занимали линию Новомихайловская-Егорлыкская-Торговая-Великокняжеская, примерно в ста-ста пятидесяти километрах от Ростова и угрожали левому флангу наступающих от Царицына войск.

— Пришла беда, откуда не ждали… — пробормотал я.

— Так уж и не ждали? — поддел Артем. — Генералы в Донецкий бассейн рвутся, от угля нас отрезать.

— Ну вот и хорошо, теперь я знаю, что с чекистами твоими делать.

Артем дернул подбородком вверх — ну?

— Штрафную роту создадим. Пусть на деле покажут, как умеют контру уничтожать.

Декабрь 1918, Каменноугольный бассейн

Партизанскую генерала Алексеева дивизию отправляли на Иловайское.

Кроме нее грузился и весь доформированный 2-й корпус, отчего вся жизнь Екатеринодара сосредоточилась возле товарной станции. На платформах, станционных пакгаузах и даже между путями громоздились горы мешков и ящиков, стояли повозки, полевые кухни, зачехленные орудия, валялись свернутые палатки. Все это надо было подать в вагоны, проверить наличие, отправить, принять следующий состав и так далее, до бесконечности.

Сотни распаренных грузчиков, скинув зимнюю одежду, с криками и руганью ворочали и тащили в вагоны имущество и запасы. Сновали телеги, брички и большие фуры, колыхалась масса людей и коней.

Роты и батальоны ожидали подачи вагонов, постукивали озябшими ногами во французских и английских ботинках, звякали прикладами о промерзшую землю или доски перронов. Командиры, кто половчее, нашли своим ротам место сесть или прилечь на тюках, партизаны лениво переговариваясь, жевали сухари, многие курили и пускали вверх струйки дыма, неотличимые на морозе от пара изо ртов. В трех местах развели костры, туда ходили греться или перехватить кипятку.

В роте Дубровина наполовину сменился состав, но за полгода опытные солдаты и казаки натаскали новичков из учащейся молодежи до приемлемого состояния. Все держались бодро и молодцевато, даже увалень Курков, удивительным образом не получивший ни единой царапины в летних и осенних боях, выглядел вполне подтянуто. Не стыдно перед начальником дивизии Третьяковым, подошедшим со своим штабом.

Генерал-майор сердито выговаривал командиру второго полка, а тот кивал и краснел — полчаса назад один из его подчиненных глупо и бессмысленно погиб, когда решил срезать путь и полез под вагоном, не видя, что к составу подают паровоз.

Третьяков закончил разнос, оглядел вытянувшихся командиров рот и батальонов, а затем поманил Дубровина:

— Михаил Иванович, первый батальон назначен на погрузку последними, будьте добры, пока ваша рота ожидает, пошлите патрули вдоль путей следить, чтобы никто без команды к составам не подходил.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Новость о зарезанном поездом разлетелась мгновенно и удерживала торопыг куда лучше, чем редкие патрули роты Дубровина. Наконец, уже к вечеру, когда в морозной дымке над головой слабо заблестели звезды, маневровый паровоз затолкал состав на предписанный батальону путь.

Чертыхнувшись при виде ободранных и грязных вагонов, Дубровин скомандовал роте погрузку, и молодняк, сразу повеселевший, полез в теплушки, громыхая котелками, чайниками и французскими касками — чего только не навезли через Новороссийск из остатков на складах Салоникского фронта.

Прежде чем отправиться на свое место в классном вагоне для офицеров, Дубровин проверил, как разместилась рота. На удивление, внутри заблаговременно навели чистоту, наполнили короба дровами и даже протопили буржуйки.

Состав дернулся — сзади прицепляли платформы с пушками 2-й Алексеевской батареи. Шефство Партизанская дивизия получила совсем недавно, в октябре, сразу после смерти Верховного руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева от нелепого воспаления легких. Первой же по счету «именной» дивизией на два месяца раньше стали марковцы — так Корнилов решил увековечить память погибшего под Ставрополем генерала Маркова.

Поговаривали, что после ранения у Святого Креста плох Дроздовский и что его дивизия может стать именной в любой момент, но тут как бог даст. Во всяком случае, теперь популярные в войсках генералы уже (или еще) не могли оспорить сосредоточенную в руках Корнилова военную и политическую власть. Сам Лавр Георгиевич после падения Уфимской Директории потребовал себе должность Верховного правителя, но столкнулся с противодействием Колчака. Так и осталась пока Россия без правителя.

Единоличное решение Корнилова разделить армию и направить 2-й корпус в Донецкий бассейн, а остальные силы — навстречу наступающим от Царицына, Саратова и Воронежа красным, приняли молча, хотя в кулуарах бурчали. Недовольство выражали, в основном, генштабисты, считавшие, что наступать на север надо было раньше, когда Донская армия еще сохраняла силу, а теперь действовать по двум расходящимся операционным направлениям опасно. Хотя сейчас на западе добровольцам могли противостоять только разрозненные банды Махно. Также предполагалось, что 2-й корпус усилят остатки Донской армии.