— Иначе и быть не может, — добавил я. — Вы создали бесконтрольный орган, который сам арестует, сам расследует, сам судит и сам казнит. Лучших возможностей для злоупотреблений и придумать невозможно!

— Smart ass, — пробормотал Артем, даже не обратив внимания, как из зала вынесли завернутый в портьеру труп Богомольца.

— В общем, так. Говорил и повторюсь: буржуи здесь наши, и никому чужим резать их не позволим. У нас, товарищи, если вы не знаете, твердый революционный порядок, суд и право на защиту.

— Что, и чекистов судить будете?

— А как же, за самоуправство.

Сотрудников ГубЧеКа после допросов отправляли в арестантские роты, а мы, окончательно распростившись с надеждой на сон, устроились в одном из кабинетов и продолжили дискуссии.

Если насчет инженеров и профессоров бывший студент ИВТУ возражений не имел, то вот аресты чиновников и управляющих полагал нужными. На что я его совал носом в их же намерения — ЧеКа ведь по борьбе не только с контрреволюцией, но и саботажем, и преступлениями по должности. Вот будут среди здешних чиновников саботажники — уж мы их сразу к ногтю!

С управляющими та же беда, год назад большевики провели «красногвардейскую атаку на капитал», имея целью форсированную ликвидацию частной собственности. Банки национализировали, фабрики, заводы, железные дороги, землю — крушили не саму буржуазию, а изымали у нее экономическую базу. Дело в условиях социальной революции нужное, только кампанейщина с налету привела к уходу специалистов, а методы рабочего контроля знания и опыт заместить не могли. Результат — дезорганизация, развал и спад в промышленности. Нет производства — нет товаров. Нет товаров — нет обмена на хлеб. Нет хлеба — люди уходят из городов. Люди уходят — кирдык производству и так далее.

Вот я и давил на то, что махом проблемы решать чревато, потом не расхлебаем. Кстати, Ленин-то спохватился и с весны топил за «государственный капитализм», отчего правоверные коммунисты откладывали тонны кирпичей.

Отсылка к Ленину помогла — Ворошилов напомнил про Главкожу, созданную еще до революции, но реформированную так, что в ее комитетах треть мест осталась за «буржуями», а две трети ушло рабочим. Я добавил, что таким же образом стоит действовать и в угольной, и в сахарной промышленности, но Артем для порядку все равно бурчал, что нас пожрет стихия мелкобуржуазного разгильдяйства.

— Ну так и хорошо, что стихия! Энергии много, если ее правильно использовать — можно очень быстро продвинуться в нужном направлении. Наша сила как раз в том, чтобы чувствовать поток, уметь им пользоваться и временами немного менять направление.

— Почему немного?

— Снесет. Ты же сам говорил, что стихия. Корабль же не ходит против бури, а лавирует.

— Странно ты понимаешь революцию, Нестор.

— Я понимаю ее так, что это не расстрелы, не ЧеКа, не разверстка. Революция это братство трудящихся, свобода и взаимопомощь.

— Твоими бы устами…

На утреннее заседание съезда я приперся раздираемый зевотой. Желание спать не прогнало даже известие об отречении и бегстве гетмана, встреченное громовой овацией, а также сообщение, что «украинские советские дивизии» наступают на Чернигов.

Но больше всего делегатов взволновали ночные события — появление и ликвидация ЧеКи. Многие из товарищей, приехавших в наш район из России, крайне неприязненно относились к этой структуре, они не пожалели красок, когда большевики попытались внести на голосование вопрос о создании «Приазовской ЧеКа». Ход понятный, инициатива имеет инициатора — кто предложил, тот и осуществляет, таким нехитрым образом они пытались легализовать чрезвычайку, но обломались при дружном отпоре делегатов.

Еще коммунисты спровоцировали дискуссию, когда предложили запретить всем, кроме себя и анархистов, заниматься пропагандой. В этом решении тоже виделось двойное дно — опираясь на возможности России, запрудить республику своей литературой и агитаторами, потихоньку довести дело до идеологической монополии. Но их заткнули весьма многочисленные в наших краях эсеры и незнамо как затесавшиеся на съезд боротьбисты, а наши анархисты выступили против такого подхода «из принципа». В итоге делегаты практически единогласно утвердили свободу агитации всем социалистическим партиям. Кадетов и националистов постановили цензурировать, но в наших условиях это означает, что они смогут издаваться только при согласии профсоюза печатников, что практически нереально.

Быстро и без больших споров прошло предложение Вертельника «оказать помощь товарищам рабочим» и загрузить, насколько возможно, заводы Александровска и Екатеринослава заказами. Сельхозинвентарь в обмен на продукты, плюс некоторые наши оружейные хотелки, вроде дисков к люйсам, плюс ремонт паровозов, да мало ли… Пусть лучше делом займутся, чем коммунистов слушают — те покамест только лапшу на уши вешают, а от нас рабочие никакого худа, кроме добра, не видели.

Еще вотировали строительство эрзац-бронепоездов. Паня Белочуб нашел способ, как не расставаться с шестидюймовками — взгромоздить их на платформы, что снимет головняк с гужевой тягой и очень сильно прибавит мощи нашему бронекулаку. В который после ремонта и наладки должны влиться несколько бронеавтомобилей — как оставленных «на залегание», так и три штуки, захваченных по городам и весям.

Наконец, съезд перешел к пункту «Разное», я уж возрадовался, что вот сейчас быстренько обсудим сияющие вершины будущих заводов и довольные разойдемся.

Не тут-то было.

За последние месяцы к нам понаехало немало идейных анархистов самого разного толка. Часть из них впряглась в работу и тянула если не военные и хозяйственные, то культпросветовские дела, часть осела в больших селах или городах и влилась в местные группы. Но самые выдающиеся теоретики, чьих фамилий я никогда не слышал, малость отъевшись, попытались собрать вокруг себя идейных сторонников. Кое у кого получилось — некоторые батьки, ставшие командирами полков и батальонов, в понимании учения Прудона, Бакунина и Кропоткина сильно плавали, но желали непременно прослыть анархистами, для чего возили при себе таких вот понаехов.

Они-то и устроили нам настоящий цирк под занавес съезда.

С трибуны лохматущий, как рисовали анархистов советские карикатуристы, и весьма живописный персонаж в черном френче и пенсне излагал видение анархической идиллии, в которой не нашлось места городам. Ну вот совсем. Потрясая не сильно чистыми патлами он убеждал, что города есть рассадник эксплуатации и отчуждения человека от человека, обильно цитировал классиков учения и сыскал одобрение если не большинства, то многих. Так-то у нас движение крестьянское, а селяне к городам всегда относились недоверчиво, рассматривая их как источник всяких неприятностей, начиная от полицейских исправников и судов, заканчивая налогами и завышенными, по их мнению, ценами на промышленные товары.

В зале хохотали и подначивали патлатого — жги, мол! Делегаты окончательно забили на постоянные требования Вертельника и президиума выходить курить в коридоры или, того правильней, на улицу. Но там на курильщиков сыпался мелкий снежок, а в тепле кожушки и полушубки мгновенно промокали и забивали все запахом мокрой овчины. Так что обонять крепкий махорочный дух, может, и лучше, Борис махнул рукой, и во многих местах зала вверх потянулись сизые дымки.

— Только полное разрушение! — голосил патлатый. — Сжечь, раскатать, сровнять с землей проклятые города, заводы, биржи и железные дороги, чтобы снова не возродилась буржуазия, эксплуатация и государство!

Он дал петуха, грудь перехватило — захлебнулся собственной экзальтацией. Чтобы продышаться, он схватился за графин и налил стакан воды. В этой внезапной паузе прозвучал рассудительный голос с третьего или четвертого ряда:

— А керосин откуда брать? Или, к примеру, мануфактуру?

Зал восторженно замер, а потом прыснул смешками — в партере, в ложах, на галерке и через полминуты хохотали все. Действительно, а куда продавать зерно, если не будет городов? Сыр и молоко? Где брать подковы, ботинки, косилки и веялки, стекло и тысячи других предметов, без которых жизнь станет трудна и неудобна?