А вот с программой точного совпадения, естественно, не вышло. Если с бесплатным средним образованием и здравоохранением мы целиком и полностью согласны, то с повальной национализацией не очень. Банки, тяжпром, железные дороги отдавать частнику нельзя, а вот легкую промышленность — можно и нужно.

Приазовский съезд Советов мы успели собрать, как раз когда из Москвы разъезжались делегаты партийного. И на нем приняли свою, почти целиком совпадающую, программу. С главным пунктом расхождения: диктатура пролетариата. У нас ведь какой класс ведущий? Правильно, трудовое крестьянство, посему с диктатурой пролетариата некоторый пролет. Мало у нас рабочих, безобразно мало. Значит, пока власть Советов без диктатуры партий. Самым демократическом образом делегаты, представлявшие все основные политические течения (анархисты, коммунисты и левые эсеры) в российском и украинском вариантах, абсолютным большинством приняли такую программу. И за включение в республику всех земель Крыма, Таврии и Новороссии — до самой Одессы. Что характерно, члены РКП (б) тоже почти все голосовали «за», но тут сыграло удаление из нашей политики заговорщиков, то есть наиболее активных сторонников «линии центра».

Продналог вообще пошел «на ура», комендантов подчинили Советам и ограничили его сферу вопросов. Тяжело вышло с мобилизацией, формулировку «Дело чести каждой волости выставить и содержать полк» обсуждали и критиковали со всех сторон, но все-таки приняли, поскольку другие варианты пока невозможны. Утвердили и общественную собственность, и многое другое. Ну да, на знаменах у нас написано «Анархия», но делать надо не желаемое, а возможное, вон, даже Крат смирился с таким подходом.

Под конец съезд Советов утвердил состав Совнаркома Приазовской республики — два коммуниста, три левых эсера, восемь анархистов, четыре беспартийных. Председатель — Сергеев, несмотря на отсутствие.

Едва разъехались делегаты, как примчался вызванный из-под Харькова Семен Каретник, которому штаб поручил это направление.

— Все, Нестор, встали, дале красные не пускают, опомнились.

— Харьков?

— Чутка не дошли, верст десять-пятнадцать, вот, смотри карту…

Он вытащил из полевой сумки и развернул немецкую карту, сильно потертую на сгибах за последние полгода. Карандашные пометки почти сплошь покрывали Изюмский, Змиевский и Волчанский уезды.

— Вот, линия Мерефа-Рогань-Салтов-Волчанск.

— Станция Рогань?

— Ага.

Да, совсем близко… На моей памяти рядом со станцией проходила Окружная дорога, а до метро можно было дойти пешком…

— Жаль, что город не достался.

— Люди бегут оттуда, Нестор. Валом, через поля, лишь бы до нас добраться.

— Что так?

— Большевики свои порядки устанавливают. Концлагерь для буржуев, расстрелы. Слухи разные, кто говорит две сотни расстреляли, кто две тысячи.

— Наши среди арестованных есть?

— Не знаю, это Леву Голика лучше спрашивать. Но ты мне скажи, меня-то чего дернули?

— Корпус принимать, Мариупольский. Корнилов зашевелился, перебрасывает с Донского фронта части в Снежино и Чистяково.

— Так этож Юзовский корпус!

— Ага, там Марченко. А тебе дадим полк Дундича и полк Кожина, пулеметы на тачанках.

— Рейд? — загорелся Каретник.

— Именно. Ударить им под дых, при возможности взять Таганрог.

Окрыленный Каретник отправился получать приказы и вымогать снабжение к Белашу и Вдовиченко, а я спустился к телеграфистам, узнать, нет ли новостей от Артема.

Новости появились как раз к моему приходу — из аппарата ползла лента с текстом «выезжаю с представителями ЦК и РВС».

В назначенное время на вокзале построили возвращенную на охрану штаба сотню имени батьки Махно, оркестр и встречающих. На соседнем пути пыхал дымом и паром только что отремонтированная на Брянском заводе бронелетучка — чисто для солидности. За вокзалом залилась гармошка, молодой голос затянул, а хор здоровых глоток подхватил:

Ты не вейся, черен ворон,

Мне моя по нраву жисть!

Справедлив и непокорен,

А потому, что анархист!

Верь-не верь, а правда с нами!

Если обрету покой,

Друг подымет черно знамя

Или кто-нибудь другой!

Почетный караул разулыбался, мы тоже, пришлось послать Лютого, чтобы бойцы пели потише. Он вернулся когда на Амурский мост вполз поезд из нескольких вагонов третьего и одного второго классов. Вот его машинист подал точнехонько напротив нас. Лязгнула дверца, проводник ступил на перрон, следом выбрался Артем:

— Привет, Нестор. Это…

— Товарищ Ворошилов, мы встречались…

Но докончить мне не дал сошедший следом за Артемом и Климом:

— Ми встречались в Царицыне, таварищ Махно, здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Июль 1927, Екатеринославская область

Игрень у нас сельсовет образцовый: парочка немецких колоний преобразована в показательные хозяйства, остальное сплошь коммуны, ТОЗы и совхозы, витрина нового агропроизводства. От Екатеринослава на поезде — меньше часа, все под присмотром, все знакомо.

Особенно колония возле Александровки, на речке Самаре, куда я ездил много раз, но сегодня — по особому приглашению. Их развезли по Екатеринославу и отправили в другие города сильно заранее, чтобы никто отвертеться не смог, оттого на дороге от Игреня непривычно много автомобилей и повозок, набитых гостями.

А началось все с необычного гостя, решившего перебраться к нам учителем с более северных земель. Ну я в него и вцепился — есть для вас настоящее дело, товарищ! Он поначалу в отказ пошел — сожрет меня ваш губнаробраз с потрохами и косточек не выплюнет. Дело-то новое, никто не знает, как браться, а критиков у нас всегда в сто раз больше, чем тех, кто тянет.

— Нет у нас губнаробраза, а с главой отдела просвещения я вас познакомлю, боевая женщина!

— Что, прямо с вами воевала? — сверкнул стеклышками круглых очков гость.

— Ну да, в Культпросвете.

Агафья Кузьменко, разве что сменившая фамилию на Лютая, как услышала, что предстоит, сразу же сказала:

— Критики не бойтесь, в обиду не дам.

— Так я здесь все равно никого и ничего не знаю!

Мы с Агашей переглянулись:

— Будет у вас помощник, он тут все ходы-выходы наизусть знает. Сидор!

— Га? — раздалось от окна.

— Поручение тебе: собери в Екатеринославе всех беспризорных, свези их в старую немецкую колонию, что у Александровки, вот товарищ ими заниматься будет.

— Не, Несторе, я з тобою!

— То есть шашкой махать да, а детям помочь нет?

— Невже ты думаеш, Нестору, що у Сыдора Лютого душа не болыть за кожного сыроту-безпрытульника? Болыть!

— Вот и займись.

И Сидор занялся, почти восемь лет с того дня прошло.

Первые полгода дались с большими трудами, но понемногу пошло-поехало, вот и сегодняшний праздник впервые отметили в 1920-м, День первого снопа, самое начало июля. За эти годы из внутреннего события колонии он вырос в ежегодный отчет перед областью и всеми, кто поддерживал колонию.

Как перед товарищем Сергеевым с женой Елизаветой, которых я и Татьяна подхватили на вокзале в Екатеринославе — дальше мы помчались на авто. Как перед директором Гуляй-Польского совхоза Савва Махно, доехвашего поездом до Игреня и пылившего в сторону колонии со своим местным коллегой на его пролетке. Само собой, семейная чета Лютых и многие, многие другие.

Церемония отшлифована до мелких деталей — неделю до праздника в колонии наводили лоск, развешивали гирлянды и лозунги, резали поросят и готовили грандиозный обед. На въездной арке полукругом вывели «Нет свободы без солидарности!», с обратной стороны (чтобы не пугать товарищей коммунистов) — «И водрузим над землею черное знамя труда!»

Как водрузил черное знамя в Таганроге Сема Каретник. Рывок конной группы его корпуса весной 1919 был страшен и внезапен, тылы Корнилова треснули, как гнилая ткань, и расползлись. Удрали даже французские и английские миноносцы, союзники поначалу хорохорились и требовавшие вывезти склады. Но Сема дал им время «до подхода тяжелых батарей» и постарался, чтобы об этом узнали экипажи. Уход союзников, не соизволивших взять на борт никого из русских, подорвал и без того не блестящее моральное состояние Добровольческой армии.