Командир сводного начал косить, идущая за ним бригада девушек ловко связала первый сноп соломенным жгутом, обмотала цветочной гирляндой и передала командиру. Он поднял сноп на плечо и с напутственными словами вручил самому младшему колонисту под общие аплодисменты.

Следом на поле вынеслись механические жатки, сидевшие в седлах как влитые хлопцы вели коней рысью, не притормаживая даже не поворотах. Круг, второй, третий — поле сжато!

По возвращении рассаживались за столы абы как, позабыв про назначенные места, не чинясь ни возрастом, ни должностями — генсек и дидусь из Александровки, шефская комиссия и бывшие махновцы, комбриг и атаман, директор совхоза и учитель.

Первое слово дали Сергееву.

— Ребята! Вы большие молодцы! Первый сноп это хорошо и даже отлично…

Уловив в речи очевидное «но», ряды шевельнулись.

— Сегодня у меня для вас совсем необычный подарок, — Артем сделал небольшую паузу и бахнул: — Партия решила подарить вам завод.

За столами зашуршал удивленный шепоток.

— Вы наверняка знаете, что принято решение о строительстве на Днепре мощных электростанций, что уже начаты земляные работы. Через несколько лет мы получим электрическую энергию, которую нужно будет направить на заводы, в города и села. Нам потребуются сотни и тысячи электротехников, громадное количество электроприводов и электроинструмента.

Гул недоумения за столами рос, но Артем не обращал внимания, а продолжал:

— Мы решили создать на основе вашей колонии электротехнический техникум и завод электроинструмента!

После нескольких секунд молчания, ушедших на осмысление, колонисты взревели, а командиры кинулись вытаскивать генсека из-за стола и качать по второму разу.

После обеда играли в лапту и футбол, салочки и городки, гостей водили купаться в пруду и реке. Я же воспользовался паузой, вытащил из машины две стопки книг, перевязанных шпагатом и донес до кабинета руководителя.

— Вот, принимай в библиотеку.

Мой одногодка близоруко улыбнулся, крикнул в окно пробегавшего хлопчика, и через несколько минут перед нами явился всклокоченный колонист старшего возраста:

— Вызывали, Антон Семенович?

Но тут же разглядел стопки и кинулся к ним:

— Ух ты, новые!

— Не просто новые, а про нас. Вот, смотри.

Я развязал узел и вытащил первый русский перевод изданной три или четыре года тому назад в Праге «Osudy dobreho vojaka Svejka za svetove valky, v ruskem zajeti a ve meste Jekaterinoslav» — «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны, в русском плену и в городе Екатеринославе» (среди иллюстраций мне больше всего нравились те, на которых Йозеф Лада изобразил страхолюдного и бородатого «атамана Махно»). Следом — первое издание романа Булгакова «Черная гвардия», «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, «Гиперболоид инженера Гарина» Толстого, «Жизнь Клима Самгина» Горького, «Зависть» Олеши, «Человек-амфибия» Беляева и многие другие. Председатель библиотечной комиссии закопался в книжные сокровища и перестал обращать на нас с Макаренко внимание.

— О, книги! Новые? — зашел Артем и немедленно присоединился к разбору стопок. — А это что?

Он держал в руках «Некоторые соображения к развитию социалистической теории».

— Это мое. Долгими вечерами думал, думал и положил на бумагу.

— Опять, небось, Маркса критикуешь?

— Не без этого.

Сергеев воздел палец и преувеличенно серьезно выдал:

— Теория Маркса всесильна, потому что верна!

— Это очень опасная индульгенция, — покачал я головой.

— Почему же? — удивился Артем.

— Вы таким манером избавляете себя от сомнений в собственной правоте.

— Что, опять за свое?

— Ну ты же технарь, почти инженер, образованный человек! Ты же знаешь, что любая научная теория имеет степень приближения, наука развивается, неизбежно придут новые теории…

— Ну предположим.

— Да-да, вспомни теории в физике, химии, геологии и так далее. А большинство партийцев затвердило марксовы основы, как дьячок «Отче наш», и считает, что этого достаточно. Более того, при развитии практики фракционной борьбы вы будете душить всякого, кто осмелиться высказать нечто новое. А без хорошей теории социализму смерть.

— У нас есть целый институт, который занимается теорией!

Я уж не стал говорить, что институт занимается переписыванием одного в другое и переливанием из пустого в порожнее:

— Ну хорошо, марксистская теория это наука?

— Разумеется! — несколько даже оскорбился Сергеев.

— Научное знание позволяет делать повторяющиеся эксперименты и верные прогнозы. С экспериментами пока не очень, попробуем прогнозы. Например, о кризисе перепроизводства.

— Хм… они цикличны и повторяемы.

— Вот именно. А теперь скажи, когда будет следующий кризис?

Артем развел руками:

— Ну откуда же…

— Вот то-то. А я тебе скажу — осенью 29-го начнется. Америка лопнет от денег, четыре-пять лет все будет сыпаться в пропасть. Нет, не радуйся, до мировой революции не допустят, а вот покупать технологии и целые заводы по дешевке мы сможем. Только надо валюты запасти, чтобы не бегать потом.

— Фантазер!

— Ты запомни, запомни.

— Ой, отстань!

— Лига Наций, сухой закон в Америке, поход фашистов на Рим, кризис в Руре, Калвин Кулидж, — напомнил я некоторые свои «предсказания».

— Хм, как майский обвал в Германии?

— Гораздо сильнее и шире. Готовьтесь. А я пойду феерию смотреть, хлопцы обидятся, если меня не будет.

Сочинение Антона Семеновича, нечто среднее между театром «Синяя блуза» и капустником, представляли мальчишки и девчонки, начавшие с хоровой декламации:

Что у нас будет через пять лет?

Тогда у нас будет городской свет,

Новый цех во дворе,

Новый сад по всей нашей горе,

И мы очень бы хотели,

Чтоб у нас были электрические качели.

Вечером большинство гостей разъехалось, а те, кто остались, вместе с колонистами собрались возле громадного костра, освещавшего немаленькую площадку. Вились мошки, настоящие и золотые, из пламени, трещали сухие дрова, звенели песни. Комаров отогнал дым, теплая июльская ночь обнимала нас, отбой ради праздника сместили на два часа. Обычно после песен начинались вопросы, но сегодня наступила умиротворяющая тишина. Впрочем, не надолго — один из новенькиз, живой как ртуть, все вертелся на своем месте, бросал на меня взгляды, когда думал, что я не вижу, а потом расхрабрился:

— Нестор Иванович!

— Да?

— А почему на воротах написано, что нет свободы без солидарности?

— Свобода есть мера солидарности.

— Это как? — он по-собачьи наклонил лопоухую голову набок.

— Ну вот смотри. Ты дышишь носом, я дышу носом, все дышат носом, в этом солидарны вообще все люди. Даже если какой-нибудь тиран или диктатор издаст запрет дышать носом, никто его выполнять не будет. Значит, у нас есть полная свобода дышать носом. И так во всем — чем больше людей солидарны в чем-то, тем больше они свободны это самое что-то делать.

Он замедленно кивнул, но тут же возник следующий вопрошающий, вихрастый хлопчик лет четырнадцати:

— А вот шефы с Брянского завода, комсомольцы, смеялись над нами!

— Это с чего они так?

— Говорили, что анархия недостижима!

— Знаешь, они правы.

Почти все лица повернулись в мою сторону — как???

— Анархия в чистом виде недостижима.

— Но… тогда зачем?

— Это ориентир. Ты знаешь, что такое ориентир?

— Ага, как в артиллерии.

— Правильно, а как строят железные дороги, с чего начинают?

— Не-а…

— Первыми идут геодезисты, они прокладывают трассу. От этого места — на ориентир номер один, потом поворот и дальше трасса пойдет в направлении ориентира номер два. А потом номера три, четыре и так далее. Вот анархия и есть такой ориентир, к которому нужно стремиться. А потом, когда-нибудь, когда мы будем уже близко, когда сильно поменяется наше общество и весь мир, придет время для других ориентиров. Понятно?