Но он, на удивление, огромное — и его самого, и всех тех, кто помогал ему все эти последние месяцы, не загнулся в установленные лепилами сроки. А, живя на природе, чуть пришел в себя, ожил, даже, по своим собственным словам, за грибами и ягодой в лес стал выходить.

Это случилось уже в самом начале осени. Перезимовав там же, на таёжной сибирской заимке, что стояла километрах в четырехстах от города, поохотившись, самостоятельно, без присмотра особого, походив в течении всей зимы на лыжах, он ожил ещё сильнее. Даже, как чуть попозже признался, даже дрова себе мог колоть, но это уже после Нового Года. И, когда к нему в самом конце снежного периода привезли доктора, у которого он наблюдался по выходу, тот просто не поверил увиденному. Хоть и смотрел на всё своими личными зенками.

Увозя того назад в город, строжайшим образом запретили обо всем этом даже упоминать — так как родня того депутатика сдуру объявила его своим кровником. С чего это так? А я, что, разве не сказал? Кавказцы они были, чеченцы, что сдрыснули из своих гор в самом начале Дудаевской диктатуры, ещё в январе девяносто второго. И тайна сия о том, что Пача ожил, продержалась практически год, а вскрылась в один и тот же день, сразу после праздника, первого января восемнадцатого, он тогда узнал об этом дрянном известии, и, в тот же день, но немного позднее, провалился сюда.

Когда утром ему по рации сообщили о таком деле, тот перечистил все наличное оружие, и уже начал готовить позиции под оборону, отправив своего хоря дальше в тайгу, схоронится. Привык он к той девахе за год совместного проживания — а там была ещё одна заимка, но только совсем маленькая, три на четыре метра сруб, но с печкой и своим собственным внутренним колодцем — незамерзайкой. А сам решил принимать бой — так как нохчи опередили помощь, что выделила бригада, почти на два часа бега на снегоходах. Но не довелось ему подсократить выводок чёрных — вдруг выдернуло его сюда, в этот бред. Это случилось в тот самый момент, как он со всем своим огнестрелом и вещмешком, в который сложил всё личное и необходимое на случай срочного отступления — подошел к первой позиции.

Ну, а оказавшись тут, благодаря прочитанным за все эти годы разным развлекательным книжонкам, сообразил — что это, да какое оно, особенно прочитав тот текст, что пришел ему в полдень.

— И, куда он попал? На какой островок?

— Да на вот этот же и вывалился, где мы с тобой сейчас калякаем за жизнь.

— Ну и как повернулось дело дальше?

— Как я понимаю, все мы, кто попал сюда, на эти долбанные Острова, все свое развитие проводили примерно одинаково. Правильно?

— В принципе — да.

— Вот и у нас все прошло в одной струе. Пача, в первый день, найдя уже чуть под вечер за холмом привычный ему сруб-заимку, сунулся сдуру туда, даже не осмотревшись заранее. Но хорошо, что калаш всё время держал при себе — и, когда «хозяин тайги», местной, конечно, ринулся к нему на разборки, погасил того буквально с десятка одиночных. Ему здорово повезло, что автомат был под семёрку, а не с плюхалкой — пятёркой. Обшмонав по-бырому домишку, и немного прих… балдев от найденного, перетащил в него свой скарб, и устроился на ночь. А утром, как чуть рассвело, понесло его непонятно что снова на берег, туда, где он сам тут оказался — и, по приходу, встретил там меня. Охреневшего от всего произошедшего в тот краткий миг с человеком. Хотя? Какой я после всего прожитого и сделанного — человек? Так, зверь дикий в людском обличье.

Ну ладно, каятся по жизни не привык, да и не положено мне это дело гнилое.

Вторым бугром тут прописался Вояка — лейт взводный, что во время первой Чеченской кампании, отбив со своим взводом несколько своих раненных, а потом взятых в плен, увидев, как и я, что с ними сделали горные козлы, дал команду — пленных не брать. Всё было бы нормально — в то время на их отсутствие внимание не обращали. Но всё это какая-то сука сдала, и раскрутили парня по полной. А так как он тоже из наших, Курганских, то, по выходу, присмотревшись вначале, доверили старшие, уже нынешние, а не те, еще первые её руководители, ему боевое крыло группировки. Несколько лет он там позверствовал, в основном против кавказцев всех мастей, и, как и все остальные, провалился вот сюда, в тропики Забытых Островов.

— Ну а остальные люди у вас что из себя представляют? И сколько их?

— Сколько? Мужского рода — вместе со мной, полтора десятка. А что? Да ничего. Почти ничего — урки, мужиками по масти вообще не положено их называть, так что просто — урки. Большая половина — выходцы из самых разных наёмников да бывших контрактников, не сложившие свои головы неизвестно где, а вернувшись на родину, и попавшие в жернова продажного закона. Ну а по выходу? Кто успел уже наделать делов, а кто, решив завязать, пытались найти работу, но все, в итоге, оказались во все том же, уголовном мире. Только не за решеткой, а уже на свободе. Тут — многие пытались качать свои права, но у Пачи да Вояки среди нас оказалось несколько тех, кто с ними делал дела. Так что резвых поприжали, указав им соответствующее ситуации место. Ну это было давно, ещё в самом начале.

— А вы не сказали об остальных?

— Вот в этом и есть вся суть нашей, более или менее, нормальной жизни. Собрав с помощью тех двух лодок, уже виденных тобою, за вечер третьего дня, и утро четвертого, с ближних четырех островов их обитателей, после перекуса они пошли к дальней тройке. Где, к удивлению и их самих, и обитателей тех гребеней, нашли чисто бабские тройки. Привезя их за две ходки сюда, чуть не спровоцировали этим бунт, но почти сразу погашенный самой старшей из них.

К общему удивлению, все девять оказались бывшими, то есть тоже сидевшими, но не бытовичками, а по разбою, мошенницами, одна даже в гоп-стопе несколько лет принимала непосредственное участие. Так что быстро определившаяся у них старшая, понимая, к чему всё идет, перед всеми попросила буквально пять минут на разрешение ситуации. И в итоге, она, числясь такой себе бригадиршей, или бандершей, с тех пор обслуживает нас троих, что, как мы поняли, ей очень по нраву. Ну а на остальных лежит обязанность по кухне, постирушкам, и ублажение основной части. Так что — живём, и, вроде как, даже, не слишком тужим.

— Да уж…! Теперь я понимаю причину вашего отказа…

— А ты что подумал? В порядочном обществе нам совсем не место — и эту истину давным-давно поняли все. Хотя, изредка и становится нудно — всё же, что не говори, а мы все дети информационного мира, но пока спасают игры.

— На интерес? Или…

— Что — «или»? — быстро прервал он меня.

— Я хотел сказать — или без интереса.

— Точно?

— Мой сосед несколько ходок сделал, и пара одноклассников у хозяина отметились, так что, знаю, может и не так много, как вы, но в настолько простые словесные ловушки не попадаю.

— Молодец, сообразительный. И в общении с такими как мы, очень и очень внимательно следи за своими словами. Тут хоть и не тюряга с зоной, но любители подергать за понятия есть, и не один. Да. Конечно, только на интерес. Но очень ограниченный — щелбан там, отжаться, пистолетиком присесть, пройтись определённое расстояние на корточках, так называемым гусиным шагом. Короче, всякие армейские шуточки, но только мелкие. А вот кино у нас нет, как и музыки. Гитара — есть, один из парней попал, когда с ней шёл с вечеринки, да играет он путево. Но этого очень мало.

— А разве телефонов у вас ни у кого при себе не было?

— Почему? Были. И, даже, есть. Но они все выключены — заряжать не от чего.

— Так в складе, который вы отбили у его охранника…

— Да, за что огромное спасибо Паче.

— Так вот, там, как обычно, есть и генератор и топливо. Почему им не пользоваться?

— В начале, недели две, только так и делали — все вечера его гоняли. Но быстро доехали, что расход бензина порядочный, и теперь экономим.