Ну да и мы, не лаптем щи хлебавши оказались. Пока те пары, что впереди сидели, на всех трех наших катерках, ручки-то свои потихоньку задирать стали, задние местным соразмеримые «приветы» из-под банок вынули. Два Дегтяря им, как ответ, выставили на те дробовики, и ПП-шку. И они, сразу разглядев с десятка метров свою смерть на кончике стволов, замешкались со стрельбой, а мы им остальные шесть предоставили, стоило только хоть одну руку вниз опустить. Ну, встречающие гостей таких «приветливых да вежливых», очень быстро, практически мгновенно, сообразили — что тут да как, и сопроводили к своему старшому. А тут нашлось такое… Что и во сне не привидится.
Сообщество. Полное и организованное. Но вот только состоящее их одних лишь сидельцев. Хорошо что, хоть это все у них было в прошлом — и зацепили сети Эксперимента их уже с воли. Ну или свободы, кому как проще.
Контакт с сообществом, состоящим в основном только из блатных, где власть, а по их понятиям — масть очень крепко в своих руках держит Глава, а по уголовным понятиям — пахан.
Главой, ну или паханом, тут был крепкий мужчина, можно сказать, что в годах, как для нас, тридцатилетней шустрой группы, с позывным, или как у них, погонялом — Батя. Почему имено так? Да просто фамилия у него была очень похожей — Батин. Сам он — Курганский, из бывших… выкормышей комсомола, сорока восьми лет от роду. Воспринял поисковиков очень даже положительно, в отличии от своих шестерок, с которыми был самый первый контакт звена поисковиков у самого берега.
После более вдумчивого знакомства, и принятого им решения войти в состав Независимости, но только с его категорическим условием — без переезда и перемещения своего терминала, рассказывает об их нелёгком житье бытье он сам.
— О себе, вначале? Можно, в принципе. А есть ли в этом хоть малейший смысл?
— Ну, раз изъявили согласие да желание с нами вести дружбу, то Главе, по любому, нужно знать, с кем рано или поздно придётся иметь дело, — объясняет политику партии и народа капитан рейд-группы.
— А как он узнает о том, что будет тут сказано? Вещим духом, не иначе?
— Почему? А диктофон зачем был людьми изобретен?
— А где он у тебя?
— Да смартфоны у нас вместо них. Заодно и фотиками служат, вот же он, на шнурке висит.
— Удивил. Право дело, удивил. Может у вас, там, ну где вы живёте, и такая дебильная связь уже есть?
— К сожалению, вот этого «достижени»я цивилизации старой планеты у нас нет. Хотя? Разговоры о том, что есть вариант, как сделать её суррогат местного разлива, среди мастеров стали последнее время проскальзывать.
— Даже так?
— Вот именно. Хотя, среди наших спецов в мобильной связи и нет, но вот у соседей, с Победы, уже есть.
— Ну а они-то тут причём?
— Как это, причем? Во-первых — соседи. Во-вторых — тоже русские. Ну, а в-третьих — решили наши руководители помогать друг другу без никаких… Мы — чуть больше по технике, морской разной, специализируемся, да по бойцам обученным. А они по всякой всячине производственной, да с электроникой дружат крепко. Так что, главное, они это умеют и могут. А как разберутся с проблемами, с их тонкостями, то у всех появится много чего из прошлой жизни.
— Ну раз так, то слушай…
— Ну обо мне ты, хоть и частично, урывками, но немножко знаешь… Вспомнить, может быть, с чего закрутилась вся та кутерьма, которая в итоге и привела меня вначале на скамью подсудимых, а потом, вольно или не вольно, сделала зону постоянным местом жительства? Но не скажу, что всё это доставит мне удовольствие. Ну да ладно, окунусь немножко в прошлое…
Как ты понимаешь, я семидесятого года рождения, и, согласно возрасту, должен был идти служить с восемьдесят восьмым, но заимел двухлетнюю отсрочку — которую дали, чтобы окончил технарь. Получив диплом, кстати — с отличием, отработал по специальности всего три месяца, и был призван. Отдав родине всего чуть больше года, как подошел к проклятой дате всей страны — осени и зиме девяносто первого года. Моя дивизия тогда стояла возле Краснодара, а старший брат в это самое время служил в десантуре уже старлеем, базируясь на Чечено-Ингушетию, и основную базу в Грозном.
Через три дня после подписания Беловежки, там произошли до сих пор старательно замалчивающиеся событие — командование гарнизона получило приказ из Москвы на эвакуацию всех документов и архивов. Конечно, если бы не старший, я ничего из этого не знал. А, благодаря тому, что он остался жив, и, увидев в госпитале, в каком он состоянии остался жив, у меня почти сразу замкнуло накоротко в мозгах. Ну и понеслось. В части уже тогда было больше десятка нохчей — отказников от службы в армии Союза. Но особых санкций, как сейчас говорят, к ним не принимали — просто отказав в выдаче оружия и не ставя ни в какие наряды. Зная, кто из них из каких аулов родом и имея слова брата о напавших на колонну в качестве ориентира, к тому же держа его вид в койке перед глазами, увидев первого из них, выдернул штык-нож у дневального…
Как итог, трое двухсотых, и четверо трехсотых в тяжелом состоянии — все они сразу бросились на защиту единоверцев. Тогда о таком понятии мы ещё и не догадывались… Отсидев месяц на губе, был переведён в гарнизонную комендатуру, в ожидании суда. А что? Сам не отпирался ни в чем. Следаки, посетив брата и остальных, кто остался жив, зубами потом скрипели так, что эмаль слетала. Грозило мне, как максимум, трёшка дисбата — дело заминал сам командир гарнизоны, а это тогда было о-го-го что. Но среди офицеров ещё оставались чечены, и, уже перед самым судом, всего за сутки, ко мне спецом бросили их сородича, тоже из десантуры, точнее, спецназа. Ну и… В итоге я в госпитале, а его поломанный труп спрятали комендачи. Но дело о пропаже наказанного вылезло наружу, и получил я не трёху, а полновесную пятнашку строгача. А что было дальше, уже не так интересно.
— Почему же?
— Хм. Загнали меня хрен знает куда, в один, практически, самый северный лагерь Союза, почти на Таймыр. Оттарабанив срок от звонка и до звонка, заимел кое-какой вес в уголовном мире. Даже не добравшись до тёплых краев, был встречен небольшой спец-группой из оставшихся в живых после нескольких войн, боевиков — родом из тейпа моих терпил. Троих я закопал навечно, а одного не успел — и его смогли повесить на меня. Вот так и вышел на свободу всего за пару месяцев после Пачи. Добравшись, наконец, к своему дому, выйдя «всего» через двадцать шесть лет на дембель, пробыл там всего неделю, как пришла малява о том, что меня ищут. Собрав всё, что было можно, дома для укрытия в тайге, и только открыв дверку дедового Газика, очутился вот тут. Не именно на этих Островах, а точно в этом месте.
— Нда. Помотала вас судьба. Да мы с подобными её вывертами тут уже не раз встречали тут людей.
— Значит, не я один такой, меченный. Ну да ладно. Тут, на этих Островах, два из трех бугров — мои земели, земляки. Один из них, Пача. Погоняло у него такое, двойное — и фамилия Пачин, и всегда по жизни умудряется вымараться, выпачкаться. Вот он родом из самого города, и до последней отсидки бригадирствовал у центровых, но, по итогам одной из разборок, был ими слит ментам… Но не сдан своими, а пущен как паровоз в одном из нехороших дел с рэкетом депутата облсовета, что сам крышевал коммерсов. Взял парень всю вину на одного себя, прикрыв остальных, Но бригадские его грели всё время — и во время следствия, и, тем более, на зоне. Получил за всё про всё, как и я, пятнашку, отсидев её от звонка и до звонка, и выйдя на свободу по звонку в шестнадцатом году ранней весной, уже с тубиком, в возрасте сорока лет. Общество его решение завязать восприняло нормально, паханы разумно рассудили, что с таким диагнозом нужно не форсить, а уже готовится к свиданию у врат ада с местными смотрюгами.
