Может быть, этот майор с рукой на перевязи тоже пойдёт по Садовому. Может быть, увидит Москву, до которой не дошёл в сорок первом.

Ковалёв подумал, что немец этого не знает. Что никто на этой поляне этого не знает. Кроме него.

Он пошёл вдоль опушки.

Перевязочный пункт Мангасарова развернула в лощине за первой батареей, там, где ночью стояли кухни. Санинструктор выбрала это место сама, никого не спрашивая, и Ковалёв, увидев его, понял почему: в лощине было тихо, не дуло, была вода из ручья, и сюда не долетали с поляны голоса.

Раненые лежали рядами на плащ-палатках, на шинелях, на лапнике. Наши — слева. Немцы — справа. Между ними ходила Мангасарова с сумкой через плечо, и за ней ходил ездовой, который в первое утро наступления на подножке санитарной машины слушал, как она ругается, и теперь носил за ней ведро с водой.

Ковалёв остановился у края лощины.

Мангасарова сидела на корточках над немцем. Немец был молодой, совсем мальчишка, с рыжими ресницами и с веснушками на носу, и живот у него был перевязан, и повязка уже намокла. Санинструктор меняла её. Руки у неё двигались быстро и точно, и она при этом говорила — то ли немцу, то ли себе, то ли никому, — говорила по-русски, тихо, беспрерывно, и Ковалёв, прислушавшись, разобрал, что она ругается. Ругалась она так, как умела только она, — затейливо, многоэтажно, с неожиданными поворотами, и немец, не понимая ни слова, смотрел на неё снизу вверх и, кажется, успокаивался. Так дети успокаиваются, когда слышат знакомый голос, неважно что говорящий.

Она закончила, выпрямилась, увидела Ковалёва.

— Товарищ гвардии майор, — сказала она. — Бинтов не хватает.

— Вчера было полно.

— Вчера было на наших, — сказала она. — Сегодня их тоже вон сколько. — Она кивнула на правую сторону лощины.

— Им свои санитары есть?

— Было двое. Один убит. Второй сам ранен, лежит вон, командует. — Она показала на пожилого немца с белой повязкой на голове, который, лёжа, что-то объяснял по-немецки соседу. — Толковый. Показывает, кого первым.

— Бинтов достанем, — сказал Ковалёв.

— Гапонову скажите, — сказала Мангасарова. — Он достанет.

Она пошла дальше, к следующему. Ковалёв хотел уйти, но в этот момент с левой стороны лощины, оттуда, где лежали наши, раздался голос:

— Дуська!

Мангасарова обернулась.

Кричал боец со второй батареи — немолодой, с забинтованной головой, с рукой в лубке. Ковалёв его знал: из пополнения прошлой осени, белорус, из-под Гомеля, ездовой, потом подносчик. Фамилию Ковалёв вспомнить не смог.

— Дуська, — сказал белорус. Голос у него был хриплый, злой. — Ты чего это их первыми?

— Кого первыми? — спросила Мангасарова.

— Их! — Белорус кивнул на правую сторону. — Я тут лежу полчаса, а ты вон к ним.

— Ты, Кондратович, — сказала Мангасарова, — лежишь с разбитой башкой и сломанной рукой. Ты полчаса пролежишь, и ещё пять пролежишь, и ничего тебе не будет. А тот, рыжий, — она показала на мальчишку с животом, — через полчаса помрёт, если я ему повязку не сменю. Вот и вся очередь.

— Пускай помирает, — сказал Кондратович.

В лощине стало тихо. Даже немцы замолчали, хотя не понимали слов.

— У меня, — сказал Кондратович, и голос у него сорвался, — у меня под Гомелем деревню сожгли. В сорок третьем. С людьми. Мать, сестру, двоих племянников. В сарай загнали и сожгли. А ты им повязки меняешь.

Мангасарова стояла и смотрела на него. Ковалёв видел, как у неё побелели скулы.

Он хотел сказать что-то — и не знал что. Любые слова здесь были бы не те. Он командир полка, он может отдать приказ, но приказом тут ничего не сделаешь.

Сказал Ерёменко.

Замполит сидел у ручья, на камне, с мокрой тряпкой на лбу. После ночной контузии он плохо слышал и, кажется, плохо видел, потому что сидел, прикрыв глаза. Но услышал.

Он встал, покачнулся, выпрямился, подошёл к Кондратовичу и сел рядом на корточки.

— Слушай, Кондратович, — сказал он негромко. — Ты сарай этот видел?

— Нет, — сказал белорус. — Мне в письме написали. Соседка.

— А я видел, — сказал Ерёменко. — Не твой. Другой. Под Орлом, в прошлом году. Мы в деревню вошли, а там сарай. Горелый. И в нём — что в нём было, я тебе рассказывать не буду. Ты и так знаешь.

Кондратович молчал.

— И я тогда стоял, — сказал Ерёменко, — и думал, что если мне сейчас хоть одного немца дадут, я его голыми руками. И думал так, наверное, неделю. Каждый день.

Он помолчал.

— А потом я подумал вот что. Те, кто сарай жёг, — они это сделали, потому что им сказали, что мы не люди. Что нас можно в сарай. Вот так им сказали, и они поверили. — Ерёменко смотрел Кондратовичу в глаза. — А если мы сейчас этого рыжего бросим подыхать, потому что он немец, — значит, мы тоже поверили. Что они — не люди. Что их можно. И тогда какая разница?

Кондратович долго молчал. Потом отвернулся к стене лощины.

— Всё равно, — сказал он глухо. — Всё равно не могу на них смотреть.

— И не смотри, — сказал Ерёменко. — Никто тебя не заставляет. Лежи и не смотри. А Дуся пусть делает своё. Она ж не за них. Она за себя.

Он встал, снова покачнулся, и Мангасарова поддержала его под локоть.

— Товарищ гвардии майор, — сказала она сердито. — Вам лежать надо. А вы тут речи.

— Какие речи, — сказал Ерёменко. — Так, поговорили.

Он вернулся к ручью, сел на камень и опять прикрыл глаза. Мангасарова постояла, глядя на него, потом вернулась к немцу с рыжими ресницами. Потом, закончив с ним, пошла к Кондратовичу и стала перевязывать ему голову — и опять ругалась, тихо и изобретательно, и Кондратович лежал, отвернувшись, и не мешал.

Ковалёв ушёл из лощины.

Он думал о том, что замполит сказал правду. И о том, что эта правда не отменяла сарая. И что Кондратович прав тоже. И что это та самая штука, с которой никакие «Указания» не справятся, ни печатные, ни рукописные: как быть правым с двух сторон одновременно и не сойти с ума.

У кухонь стояла очередь.

Кухонь было две — наша и немецкая, трофейная. Из нашей кормили наших. Из немецкой — немцев. Пленных подводили группами, человек по двадцать, давали каждому черпак каши в то, что у кого было: в котелок, в каску, в шапку, в сложенные ладони. Немцы ели стоя, быстро, обжигаясь, не поднимая глаз.

У немецкой кухни стоял Гапонов.

— Кто разрешил? — спросил Ковалёв.

— Никто, товарищ гвардии майор, — сказал старшина. — Я подумал: кухня ихняя. Пусть из неё и едят. Каша наша, правда. Но кухня — ихняя.

— Каши хватит?

— Хватит, товарищ гвардии майор. Я ещё с ночи котёл поставил.

— С ночи? — Ковалёв посмотрел на него. — Ты знал, что будут пленные?

Гапонов подумал.

— Не знал, — сказал он честно. — Думал — мало ли. Может, пригодится.

Мимо, держа в обеих руках каску с кашей, прошёл пленный. Молодой, в очках с одним треснувшим стеклом. Остановился, посмотрел на Гапонова и сказал что-то — одно слово, «данке». Гапонов кивнул ему, как кивают соседу через забор.

— Ешь давай, — сказал он. — Остынет.

Немец не понял, но пошёл есть.

— Бинты нужны, — сказал Ковалёв. — Мангасаровой. Много.

— Будут, — сказал Гапонов. — К обеду.

— Откуда?

— Найду.

Ковалёв не стал спрашивать, где. Он уже понял, что этот вопрос не имеет смысла.

Хоронили своих в полдень.

Место выбрал Тюрин — на краю опушки, под старой сосной, там, где кончалась поляна и начинался лес. С этого места поляны не было видно, её закрывал березняк. Была видна дорога — та, по которой полк пойдёт дальше.

Яму копали бойцы тюринской батареи. Копали молча, по очереди, сменяясь. Тюрин стоял рядом, с рукой на перевязи, и смотрел.

Ковалёв подошёл.

— Как плечо?

— Ничего, — сказал Тюрин. — Мангасарова говорит — повезло. Кость цела.

Помолчали.

— Товарищ гвардии майор, — сказал Тюрин. — Можно сказать?

— Говори.

— Я ночью, — сказал Тюрин медленно, — первый раз с осени ни о чём не думал. Совсем. Они шли, мы стреляли, я кричал в трубку, и всё. Ни о чём. — Он помолчал. — Я думал, что если опять начнётся, я не выдержу. Как тогда. А оно началось — и я ни о чём не думал.