— Значит, сработаемся, — сказал старшина.

Пантелеев пришёл вечером.

Он ждал до темноты, и Ковалёв видел из окна, как он два раза проходил мимо школы и оба раза не зашёл, а потом наконец зашёл.

Сычёву отвели угол в той же комнате, где помещался Полторанин, и он сидел там на койке, разложив на одеяле содержимое вещевого мешка: два полотенца, бритву, кружку, пачку писем, какие-то бумажки из госпиталя и завёрнутый в тряпицу кусок мыла.

Пантелеев вошёл, снял шапку и остановился у порога.

— Здравствуйте, товарищ старшина.

— Здорово, Фёдор.

— С возвращением вас.

— Спасибо.

Пантелеев постоял, потом расстегнул шинель, потом гимнастёрку, и достал из-за пазухи общую тетрадь в коленкоровой обложке с чёрной резинкой поперёк.

Она была теплее, чем воздух в комнате.

— Вот, — сказал Пантелеев.

Сычёв посмотрел на тетрадь и не сразу протянул руку.

— Где ж она была?

— У меня, — сказал Пантелеев. — Я её тогда, десятого, в передке подобрал. Она в жестянке лежала из-под чая, передок перевернуло, она выпала. Мокрая была. Я её высушил. Потом за пазухой носил.

— Все четыре месяца?

— Четыре месяца и восемь дней, — сказал Пантелеев.

Он сказал это без всякого выражения, как говорят про расстояние или про погоду, и это было хуже всего, потому что было ясно, что он считал.

— Я не читал, — добавил он. — Я грамоте плохо.

Сычёв взял тетрадь.

Он взял её двумя руками, как берут что-то тяжёлое, хотя она весила граммов четыреста, и положил на колени, и снял резинку, и открыл на середине.

Он молчал долго.

— Не размокла, — сказал он наконец.

— Я её сушил, — сказал Пантелеев. — Не у огня. На себе. У огня коробит.

— Правильно, — сказал Сычёв. — У огня коробит.

Он перелистнул несколько страниц, туда, обратно, и остановился.

— Фёдор.

— Я.

— Ты за это чего-нибудь хочешь?

Пантелеев подумал совершенно честно, как думает человек, которому задали серьёзный вопрос.

— Так а чего, — сказал он. — Мне товарищ майор сказал: подобрал, высушил, принёс — значит, отвечаешь. Я и отвечал. Теперь не отвечаю.

Он надел шапку, козырнул и вышел.

Ковалёв зашёл к старшине через час.

Сычёв сидел на койке всё в той же позе, с тетрадью на коленях, при коптилке, и водил пальцем по строчкам.

Рядом лежал огрызок карандаша.

— Проверяете? — спросил Ковалёв.

— Проверяю, товарищ майор.

— И как?

— Всё на месте, — сказал Сычёв. — Ни одной строчки не потерялось. Я боялся, что размокнет по сгибу, там у меня в июне сорок второго записано, чернильным, — так нет, целое.

Он перевернул страницу.

— Тут вот только непонятно. Кобыла.

— Марта?

Старшина поднял голову.

— Так вы её нашли?

— Нашёл, — сказал Ковалёв. — В августе. Полторанин четыре дня искал по всем документам и не нашёл, а я открыл вашу тетрадь и нашёл за две минуты. Медсанбат второй, майор Гринблат, с четвёртого июля.

— Вернули?

— Вернули. Не ту, другую, но по масти и по годам не хуже.

— Ага, — сказал Сычёв и что-то пометил карандашом. — Тогда закрою.

Он посидел ещё, листая, и потом остановился на странице, которую Ковалёв узнал даже вверх ногами: там был столбик, начинавшийся мартовской строчкой.

Гжатск. Клушино. Бабка. Четыре картошки, полбуханки, ночлег на печи, тряпьё на портянки. Не отдано.

Сычёв смотрел на эту строчку долго.

— Товарищ майор, — сказал он. — А из Гжатска больше ничего не приходило?

— Нет.

— И не придёт?

— Не придёт, Пётр Игнатьевич.

Старшина кивнул.

Он не стал ничего вычёркивать, не стал переписывать и не стал переносить на другой счёт, хотя именно это сам предлагал в апреле и именно из-за этого они тогда спорили полночи.

Он просто закрыл на этой странице палец и сказал:

— Ну и пускай висит.

Потом он перелистнул дальше и сказал, не поднимая головы:

— Товарищ майор, вы её открывали.

Это был не вопрос.

— Открывал, — сказал Ковалёв. — Один раз. Десятого июля вечером, когда Пантелеев принёс. Я хотел посмотреть, что это за документ, и посмотрел.

— Всю?

— Нет. Страницу в середине.

— Какую?

Ковалёв мог не отвечать.

— Ту, где Ерофеев, — сказал он.

Сычёв молчал.

— «Ерофеев В. С. Ничего. Просто помнить», — сказал Ковалёв. — Я эту строчку взял. В сентябре. Записал у себя так же, слово в слово, про одного человека.

— Про кого?

— Про капитана Долгушина. Он был командиром дивизиона в сорок первом. Убит в феврале сорок второго.

Сычёв повернул голову и посмотрел на него — тем самым длинным взглядом, каким смотрел на своего командира раза три за всю войну, и который Ковалёв знал и понимал.

— Форма хорошая, — сказал старшина просто. — Пользуйтесь.

Потом он положил карандаш в тетрадь и сказал:

— Товарищ майор. Скажите мне, кого нет.

Ковалёв сел на табурет.

Он говорил минут двадцать, по порядку, начиная с июля, и Сычёв слушал и писал.

Он записывал каждого на чистую страницу, отдельной строчкой, одинаково: фамилия, инициалы, звание, где и когда.

И после каждой строчки — четыре слова.

Гуляев. Ключарёв. Рябинин. Гладышев. Прокудин. Кириллов. Курдюмов. Шестаков. Сержант Гудков и семеро из его расчёта — этих Сычёв записал восьмерых подряд, спросив фамилии, и Ковалёв назвал шесть, а две не смог, и Сычёв сказал: «Узнаем у Тюрина» — и оставил место.

Смолин — связной, убитый восьмого июля по дороге к третьей батарее, о котором Ковалёв в тот день не знал даже фамилии.

Учительница из Плоского — её Сычёв записал тоже, отдельно, хотя она была жива, и в графе долга написал: «Тетради две, карандаши. Отдано». А ниже приписал: «Адрес узнать».

Это заняло больше часа.

Когда он кончил, на странице было тридцать одна строчка, и после двадцати девяти из них стояло одно и то же: «Ничего. Просто помнить».

— Пётр Игнатьевич.

— Я.

— Зачем вы это пишете?

Сычёв закрыл тетрадь и надел резинку.

— Товарищ майор, — сказал он. — Я в госпитале лежал четыре месяца. Там, когда лежишь и потолок считаешь, много чего в голову лезет.

Он положил тетрадь под подушку — не в мешок, а под подушку.

— Я вот чего понял. Человека убивают один раз, а забывают два. Первый раз, когда перестают говорить. Второй — когда некому сказать. Так вот первое ещё можно отсрочить.

Он посмотрел на коптилку.

— Это недорого стоит. Строчку написать.

Три дня Сычёв работал так, что в полку стало весело.

Двадцатого ноября выяснилось то, о чём Полторанин честно докладывал с первых чисел: зимнее обмундирование получено на шестьдесят два процента. Валенок — сто восемьдесят пар на триста с лишним человек. Полушубков — четырнадцать на весь полк. Рукавиц тёплых — по норме, но третьего срока, то есть дырявых.

Полторанин сделал всё, что можно: подал заявку, подал повторно, подал рапорт с расчётом, съездил на склад, получил справку, что отпуск будет по мере поступления.

Всё было правильно.

Сычёв двадцать первого числа целый день никуда не ездил.

Он сидел у телефона и говорил. Он говорил с одиннадцати утра до девяти вечера, с перерывом на обед, и переговорил, по подсчёту Кострюкова, с двадцатью двумя человеками.

Двадцать второго он послал Пантелеева с двумя повозками в одно место, старшину хозвзвода — в другое, и Полторанина — на дивизионный склад с бумагой, которую сам продиктовал.

Двадцать третьего к вечеру в полк пришли: сто сорок пар валенок, из них сорок подшитых бывших в употреблении; двадцать два полушубка; четыре ящика рукавиц второго срока; и, сверх всего, восемь пар лыж, которые никто не просил и которые потом всю зиму служили полку носилками, санками и материалом для шин.

Полторанин ходил вокруг и не мог понять.

— Товарищ старшина, откуда?

— Из разных мест, — сказал Сычёв.

— Так ведь фондов нет.

— Фондов нет, — согласился Сычёв. — А валенки есть. Они, товарищ Полторанин, всегда где-то есть. Вопрос только, у кого и что ему нужно.