Он помолчал.

— И ещё, товарищ майор. Там второй лист.

Ковалёв взял второй лист.

На втором листе шёл перечень имущества, подлежащего отдельному списанию по отдельным актам, поскольку каждый предмет состоял на самостоятельном учёте по своему номеру.

Панорама артиллерийская — 1 шт., номер такой-то. Прицел — 1 компл. ЗИП орудийный — 1 компл. Банник — 1 шт. Чехлы — 2 шт. Выстрелы 57-мм — 24 шт.

— Это как? — спросил Ковалёв.

— Отдельно, — сказал Полторанин. — Орудие по артиллерийскому ведомству, панорама по оптическому, боеприпасы по боепитанию. Три разных довольствующих органа. Три акта. Товарищ майор, панорама у нас числится с мая, у неё номер, её принимал старшина Сычёв по накладной. Пока на неё не будет акта, она на балансе.

Ковалёв сидел и смотрел на этот перечень.

И в эту минуту он вспомнил осень сорок первого года.

Он вспомнил очень отчётливо: пятнадцатое или шестнадцатое октября, дорога, дождь, отход, и он, лейтенант, оставляет на этой дороге два орудия — одно с разбитым накатником, второе целое, но без тяги, потому что лошадей убило, а тащить некому и некогда.

Он снял с них замки и панорамы, утопил замки в болоте, панорамы понёс на себе, прошёл с ними сорок километров и сдал в первой же части, где нашёлся артиллерист.

А про орудия доложил в двух строчках: «Материальная часть — два орудия — оставлена на дороге Н. по невозможности эвакуации».

И никто у него ничего не спросил.

Ни акта, ни комиссии, ни объяснительных, ни справки о боевой обстановке за подписью начальника штаба соединения. Никакого заключения о невозможности эвакуации.

Потому что тогда невозможность эвакуации была общим положением вещей, и оформлять её отдельным документом было бы странно, как оформлять отдельным документом наступление ночи.

Тогда терялось всё и у всех, и никто ничего не считал.

Теперь, когда шли вперёд, считали каждую панораму.

И вот что Ковалёв понял, сидя над этим перечнем: это правильно.

Это и есть разница между сорок первым и сорок третьим, и она важнее, чем количество танков. В сорок первом никто не спрашивал, потому что спрашивать было бессмысленно. В сорок третьем спрашивают, потому что стало кого и с кого. Государство, которое считает панорамы, — это государство, которое собирается жить дальше.

Он это понимал совершенно ясно и совершенно не чувствовал по этому поводу ничего хорошего, потому что на дне Днепра в семи метрах воды вместе с панорамой номер такой-то лежали пятеро, которых не считал никто.

Он написал акт сам.

Не тот, который требовался. Тот, который был.

'АКТ

Комиссия в составе: председатель — командир полка майор Ковалёв, члены — начальник штаба подполковник Бурмистров, старшина Полторанин, — составила настоящий акт в том, что в ночь на 27.9.43 г. при переправе через р. Днепр в районе отметки… на подручных средствах затонул плот с 57-мм орудием ЗиС-2… и расчётом в составе 6 чел.

Обстоятельства. Плот собран 26.9.43 г. из свежесрубленного леса (осина, ольха) ввиду отсутствия сухого леса и времени на его заготовку. Расчётная плавучесть плота — 2,1 т при потребной 3,0 т. О недостаточной плавучести двух плотов из девяти командиром полка доложено в штаб дивизии 26.9.43 г. в 23.55 с просьбой о переносе переправы двух орудий на следующие сутки. В переносе отказано в связи с обстановкой на плацдарме. Решение о переправе принято командиром полка.

Плот затонул на середине реки через 35 мин. после отхода вследствие водопоглощения сырой древесины. Глубина в месте затопления — ок. 7 м, течение быстрое. Подъём имущества силами полка невозможен.

Свидетелей из числа непосредственных участников события нет: 5 чел. погибли, 2 чел. эвакуированы в госпиталь (адрес устанавливается), 1 чел. находился под водой и события не наблюдал (объяснительная прилагается).

Событие наблюдалось лично командиром полка с левого берега в бинокль при освещении осветительными ракетами с дистанции ок. 400 м.

Лица, виновные в утрате имущества: командир полка майор Ковалёв — принял решение о переправе на плоту с недостаточной плавучестью, зная о недостаточной плавучести.

Иных виновных нет'.

Бурмистров прочёл акт молча и подписал.

Полторанин прочёл, посмотрел на Ковалёва и сказал:

— Товарищ майор, вы это зря. Достаточно было написать «утрачено при переправе в условиях воздействия противника». Это стандартная формула, её принимают.

— Противник тут ни при чём, — сказал Ковалёв. — Плот утонул не от мины. Он утонул от плотности древесины.

— Товарищ майор…

— Подписывайте или не подписывайте.

Полторанин подписал.

Акт вернулся из армии двадцать второго октября с резолюцией: оформлен с нарушением, требуется объяснительная непосредственных участников, доработать.

Дорабатывать было нечего.

К этому времени Ефимчука выписали и отправили в другую часть; двоих, эвакуированных двадцать восьмого, не нашли, — не потому, что их не было, а потому, что искать их надо было через три инстанции, и Полторанин честно прошёл две.

Орудие осталось на балансе.

Панорама артиллерийская, один комплект, номер такой-то, осталась на балансе тоже.

И в этом месте Ковалёв сделал то единственное, что имело смысл.

Он не стал больше воевать за списание.

Вместо этого он написал Дрозду рапорт на полстраницы:

'Прошу Вашего указания о разделении двух понятий, которые в донесениях сведены в одно.

В донесениях о боевом составе полка мои орудия считаются по книге учёта. Утраченное 27.9.43 г. орудие числится за полком и, следовательно, входит в цифру, которую видит планирующий орган.

Прошу установить: орудие, утраченное безвозвратно и физически отсутствующее, исключается из донесения о боевом и численном составе немедленно по факту, независимо от того, оформлено ли его списание по учёту имущества.

Основание. Списание может тянуться месяцами по причинам делопроизводственного характера. Всё это время полк числится имеющим орудие, которого нет. Если на основании этой цифры полку будет поставлена задача, недостающее орудие обнаружится не в ведомости, а на огневой позиции, и обнаружит его пехота'.

Дрозд ответил через одиннадцать дней, коротко: указание отдано по артиллерии армии, формулировка принята почти дословно.

Орудия при этом никто не списал.

К концу ноября сорок третьего года полк имел на балансе одно орудие, лежащее на дне Днепра, одну панораму при нём и двадцать четыре выстрела, и всё это регулярно фигурировало в ведомостях, и раз в квартал Полторанин подавал рапорт о доработке акта, и раз в квартал акт возвращался.

Ковалёв записал в тетрадь вечером десятого октября:

'Расчёт плавучести плота. Сухая сосна даёт 500 кг подъёмной силы на кубометр, сырая осина — 100 и менее. Плот из свежесрубленного леса требует объёма вдвое-втрое против расчётного по справочнику, и справочник этого не оговаривает, потому что справочник писал человек, у которого был сухой лес.

Сырое дерево тонет не сразу, а через 30—60 минут. Поэтому проверка плота у берега ничего не доказывает: он держит.

Орудие крепить только к раме, раму вязать отдельно. При крене груз, закреплённый к брёвнам, работает как рычаг и опрокидывает плот.

При появлении воды на настиле команда должна быть одна: всем лечь и не двигаться. Плот топит не вода, а перемещение людей.

Главное: расчёт плавучести я сделал правильно и доложил вовремя, и меня выслушали, и мне отказали по причине, которая была уважительной. После этого я согласился. Согласился я, а не тот, кто отказал.

Вывод, который я запишу и буду помнить: если я по расчёту знаю, что средство не выдержит, а мне приказывают, — я обязан выполнить и обязан потребовать письменного распоряжения. Не для того, чтобы прикрыться. Для того, чтобы тот, кто приказывает, второй раз подумал.

26.9.43 г. я от письменного распоряжения отказался сам. Мне его предлагали. Я сказал «не надо».

Это и есть моя вина, и она в акте записана правильно'.