Он кончил в один пятьдесят. Уложился в час и две минуты.

Потом он отвёл в сторону Тюрина.

— Прокудина ко мне.

Прокудин пришёл. Ковалёв посмотрел на него и не сразу вспомнил, что этому парню он двое суток назад на чужом бруствере велел встать и протереть замок.

— Прокудин, сколько ты в полку?

— С марта, товарищ майор. Четыре месяца.

— Сколько боёв?

— Три дня.

— Три дня, — повторил Ковалёв. — Значит, ты у меня старый. Бери восьмерых из новых. До света будешь показывать им то, что я сейчас показал, а потом ещё раз. Понял?

— Понял, — сказал Прокудин.

У него сделалось такое лицо, что Ковалёв отвернулся.

Ночью, с двух до трёх, он занимался пятьдесят седьмыми.

Шестаков доложил остаток: семь выстрелов.

— Раскладка такая, — сказал Ковалёв. — На первое орудие два. На второе два. На третье два. На четвёртое один.

Шестаков молчал.

— Что?

— Товарищ майор, четвёртое орудие у меня лучшее. Там Курдюмов наводчик. Он вчера с двухсот пятидесяти три в борт положил.

— Поэтому ему и один, — сказал Ковалёв.

Шестаков посмотрел на него.

— Он единственный, кто попадёт с первого, — сказал Ковалёв. — Остальным я даю по два, потому что им, может быть, понадобится второй. Ему второй не понадобится.

Он сказал это и услышал, как это звучит.

Так считают расход. Так он считал в марте выстрелы на пристрелку, зная, что второй уйдёт в белый свет. Так он считал жерди, гильзы, лошадей и подковы.

Так он сейчас посчитал Курдюмова.

— Товарищ майор, — сказал Шестаков, — я ему скажу, что у него один, потому что он лучший?

— Скажите как есть, — сказал Ковалёв. — Он поймёт правильно.

Сычёв вернулся в половине третьего.

Он ездил за снарядами и ездил, как обычно, туда, куда ему официально ездить было незачем.

— Товарищ майор. Нашёл я тех, у кого пятьдесят седьмые.

— И?

— Истребительно-противотанковый дивизион, отдельный. Стоял левее, за бригадой.

— Дали?

Сычёв помолчал.

— У них восемь выстрелов на дивизион, товарищ майор. — Он сказал это без выражения. — Начальник боепитания у них — капитан, немолодой, толковый. Я к нему с бумагой, а он мне с ходу: «Старшина, у тебя сколько?» Я говорю — семь. Он говорит: «У меня восемь. Давай ты у меня не будешь просить, а я у тебя».

— Что вы ему ответили?

— Я ему табаку дал, — сказал Сычёв. — Больше нечего было.

Ковалёв сел писать в три часа.

Сначала он записал то, что записал бы всякий: работу гнёзд, перекатывание после третьего выстрела, три места на орудие по колено, потери на переходах между местами, гибель Рябинина на переходе. Записал, что гнездо спасает орудие и подставляет людей, и что другого выхода нет, и что это надо знать заранее, а не открывать в бою.

Записал час обучения: четыре вещи, порядок, время на каждую, — подробно, потому что чувствовал, что это придётся повторять и повторять.

Потом он открыл чистую страницу и стал считать.

Он считал не потому, что собирался что-то с этим делать.

Он считал потому, что цифры лежали перед ним третьи сутки и сами складывались, и не сложить их было нельзя, как нельзя не дочитать столбик.

Орудия. Двадцать, семнадцать, одиннадцать, семь. Убыль по суткам: три, шесть, четыре. Итого тринадцать за трое суток. В среднем — четыре и три десятых в сутки. Двадцать разделить на четыре и три десятых — четыре и шесть десятых.

Люди. Двести восемьдесят четыре, двести двадцать один, сто пятьдесят пять, сто десять. Убыль: шестьдесят три, шестьдесят шесть, сорок пять. Итого сто семьдесят четыре. В среднем пятьдесят восемь в сутки. Двести восемьдесят четыре разделить на пятьдесят восемь — четыре и девять десятых.

Он подчеркнул обе цифры.

Четыре и шесть. Четыре и девять.

Полк израсходуется целиком за пять суток активной обороны. Не будет разбит, не будет окружён, не отойдёт — просто кончится, ровно, по столбику, как кончается что угодно, что тратят с постоянной скоростью.

И в этом месте у него в голове поднялось то, что он старался не трогать.

Он помнил эту цифру.

Он не помнил, где её прочёл — в книге, в статье, на экране, в другой жизни, в комнате с батареей центрального отопления, — но он помнил сухую фразу, набранную чьим-то шрифтом: средняя продолжительность активной боевой работы истребительно-противотанкового полка в оборонительном сражении составляла от трёх до пяти суток, после чего часть выводилась на переформирование.

Тогда, в той комнате, это была цифра.

Сейчас у неё был числитель: двести восемьдесят четыре человека, шестьдесят два из которых пришли два часа назад и не умеют подавать снаряд.

Он сидел и смотрел на подчёркнутое.

Потом он посчитал ещё одно, последнее, и вот этого уже совсем не надо было считать.

Двойной оклад рядовому и младшему начальствующему составу. Полуторный — начальствующему. Особый учёт всего состава до командира дивизиона. Раненых после госпиталя возвращать в свою часть.

Он знал приказ 0528 наизусть — он его четыре месяца применял, требовал по нему, спорил по нему и гордился им, как гордятся хорошим инструментом.

Сегодня он прочёл его иначе.

Двойной оклад — это не награда. Это тариф. Особый учёт — это не отличие. Это учёт расходуемого имущества, которое нельзя тратить не по назначению. Раненых — в свою часть, потому что иначе через пять суток в части не останется никого, кто видел танк.

Приказ был умный, честный и правильный. Он был написан людьми, которые всё это посчитали до Ковалёва, в сорок втором году, и посчитали лучше, и заложили результат в штат.

Полк расходный. Это не метафора, не горечь и не обида. Это строка в расчёте.

Ковалёв дописал внизу страницы четыре слова и посмотрел на них.

Потом взял страницу двумя пальцами у корешка и вырвал.

Он вырвал её не из брезгливости и не в отчаянии.

Он вырвал её потому, что тетрадь читали. Её читал Бурмистров, когда Ковалёва не было, — с разрешения и по делу. Её однажды попросил Ключарёв, и Ковалёв дал. Её после его смерти — а он считал и эту вероятность, и она тоже была в столбике — заберут и отправят в штаб вместе с планшетом.

И там, в тетради командира полка, будет лежать расчёт, из которого следует, что полку осталось двое суток.

Такое нельзя оставлять написанным. Не потому, что неправда, а потому, что бумага живёт дольше человека и не умеет объяснять, при каких условиях она верна. Восьмого июля он это выучил на всю оставшуюся жизнь.

Он поднёс лист к коптилке и сжёг, придерживая за угол, и растёр пепел о доску.

А потом взял чистый и написал другое.

Он написал рапорт.

'Командующему артиллерией 13-й армии. Копия: начальнику штаба артиллерии Центрального фронта.

Докладываю. За период 7—9.7.43 г. полк потерял 13 орудий из 20 и 174 человека личного состава. Средняя убыль составляет 4,3 орудия и 58 человек в сутки активной обороны.

При сохранении темпа боевых действий полк полностью утрачивает боеспособность на пятые сутки.

Прошу:

Установить подачу пополнения личным составом не разовым порядком, а из расчёта 50—60 человек в сутки на период активных действий.Направлять в составе пополнения не менее 30 процентов подготовленных артиллеристов. Прибывшее 10.7.43 г. пополнение содержит 9 артиллеристов на 62 человека, что делает невозможным замещение номеров расчётов, кроме подносчиков.Подать 76-мм орудий взамен убывших — 13 единиц, либо принять решение о выводе полка на доукомплектование.Считаю необходимым отметить: части истребительно-противотанковой артиллерии расходуются в оборонительном сражении с постоянной и предсказуемой скоростью. Эта скорость может быть подсчитана заранее и заложена в план подачи пополнения. Прошу планировать подачу заблаговременно, а не по факту потерь.

Командир 1**-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка майор Ковалёв'.

Он перечитал.

Из всего, что он сегодня посчитал, наверх ушла только одна вещь — та, которую можно было превратить в заявку.