Он аккуратно промокнул написанное.

— Второе хуже первого, товарищ майор. Я вам это как начальник штаба говорю.

Готовность Ковалёв поднял в двадцать один час, и поднял он её своей властью, ни у кого не спрашивая, потому что боевая готовность полка — это то немногое, что у командира полка не отнимешь.

Он не стал объявлять тревогу.

Он собрал комбатов и отдал распоряжение, короткое и скучное, как отдают распоряжения на любой обычной ночью.

— Сегодня ночью занятий нет. Работы на рубежах прекратить в двадцать два ноль-ноль. Всем спать. Спать — одетыми, при оружии, у своих орудий. Расчёты — в щелях при позициях, не в землянках в тылу.

— Товарищ майор, — сказал Рябинин, — а что случилось?

— Ничего не случилось.

— Тогда зачем…

— Затем, Рябинин, что человек, который трое суток спал раздетым, поднимается по тревоге на четыре минуты позже, чем тот, кто спал одетым, — сказал Ковалёв. — Четыре минуты — это два километра немецкого хода. Дальше объясняю по пунктам, записывайте.

Он продиктовал по пунктам.

Тягачи — заправить полностью сегодня же, не откладывая на утро. Передки — снаряжённые, при орудиях. Боеприпас основного возимого комплекта — на позициях, в ровиках, а не в полковом ровике в тылу. Лошадей — накормить и напоить до полуночи, ездовым спать при лошадях. Связь — проверить все линии к двадцати трём ноль-ноль и потом проверять каждый час, докладывать мне лично. Дежурная смена на каждом орудии — один человек, бодрствующий, смена через два часа.

— Сычёв.

— Я.

— Воды заготовить на трое суток на всех, из расчёта норма плюс половина. Сухой паёк на трое суток выдать на руки сегодня. Не завтра. Сегодня.

Сычёв записал и поднял голову.

— Товарищ майор, а ежели не начнётся?

— Тогда съедим паёк и наберём воды заново, — сказал Ковалёв. — Убыток небольшой.

Старшина посмотрел на него своим длинным взглядом — тем самым, каким смотрел раза три за всю войну, — и ушёл, ничего больше не спросив.

Мангасарова спросила больше.

Она пришла к нему в половине одиннадцатого, без доклада, и спросила прямо:

— Товарищ майор, мне на сколько раненых готовиться?

Ковалёв посмотрел на неё.

— С чего вы взяли, что надо готовиться?

— С того, что вы велели паёк на руки выдать, — сказала Мангасарова. — Паёк на руки выдают, когда думают, что кухня до людей не дойдёт. Я не первый год служу.

Она стояла перед ним — маленькая, ростом чуть выше карабина, девятнадцати лет, и смотрела снизу вверх совершенно спокойно.

— Готовьтесь на много, — сказал Ковалёв.

— Поняла. — Она подумала. — Товарищ майор, у меня просьба. Дайте мне четырёх человек из хозвзвода на носилки. Насовсем, с сегодняшнего дня. Я их за ночь научу, как носить, чтоб не добить по дороге.

— Берите.

— И ещё. Мне нужен второй пункт. Один на полк мало, у нас батареи разнесены на три километра.

— Сколько вам надо?

— Два, — сказала она. — И развернуть их надо сегодня, потому что завтра будет некогда.

— Разворачивайте, — сказал Ковалёв. — Место согласуйте с Бурмистровым.

В двадцать три полк спал.

Ковалёв обошёл позиции — все, включая четвёртый рубеж, до которого было четыре километра, — и вернулся к себе в первом часу.

Полк спал правильно.

Расчёты лежали в щелях при орудиях, по двое-трое, в шинелях, положив головы на скатки. На каждом орудии сидел бодрствующий, и на всех двадцати он действительно сидел, а не спал: Ковалёв проверил все двадцать. Тягачи стояли заправленные, с закрытыми горловинами. У повозок хрустели лошади.

В третьей батарее Ключарёв не спал тоже — сидел на бруствере, обхватив колени, и смотрел на запад, и Ковалёв, подойдя, сел рядом.

— Не спится?

— Никак нет, товарищ майор, — сказал Ключарёв и тут же честно поправился: — То есть да, не спится. Я всё думаю: а как оно будет?

— Как будет — не знаю. Знаю, как надо.

— Я тоже знаю, как надо, — сказал Ключарёв. — Я боюсь, что я знаю, а сделаю не так.

Он сказал это очень просто, без всякого кокетства, глядя вперёд.

— Так бывает у всех, — сказал Ковалёв. — Первые двадцать минут человек глухой и тупой. Потом отпускает.

— А у вас было?

— У меня было, — сказал Ковалёв. — В июле сорок первого. Я тогда взял гильзу голой рукой, потому что она падала мне на ногу. Ладонь спалил до мяса и заметил это только вечером.

Ключарёв повернулся к нему.

— И что помогло?

— Счёт, — сказал Ковалёв. — Считать вслух. Что угодно: дистанцию, снаряды, секунды. Пока считаешь — голова работает. Если поймёшь, что перестал считать, — значит, поплыл, и надо начать считать сначала.

Он посидел ещё минуту и встал.

— Ключарёв. Спать.

— Есть спать, товарищ майор.

К себе он вернулся в половине второго и спать не лёг.

Он сидел в блиндаже под лампой, при закрытом входе, и перед ним лежала его тетрадь — третья, с обгорелым уголком, — и он её не открывал.

Он знал.

Он знал это двадцать три месяца. Он знал это в воронке под Волковыском, в первую же минуту, когда прочёл дату на предписании. Он знал это, копая девять ям под Ельней, и лёжа в мокром папоротнике в октябре, и стоя над Волгой двадцать третьего августа.

Пятое июля. Северный фас. В четыре утра — артиллерийская подготовка, потом атака. Главный удар — на Ольховатку. Через двое суток немец перенесёт его на Поныри, потому что на Ольховатку не пройдёт.

Он знал это так же твёрдо, как своё имя, и не мог сказать никому.

Он сидел и думал не о том, как это несправедливо, — на такие мысли он себе никогда не давал больше минуты, — а о том, что практически он с этим знанием сделал за двадцать суток.

Сделал он много.

Он отрыл четыре рубежа вместо одного. Он нашёл балку, по которой пойдут, и посадил туда пятьдесят седьмые. Он провесил три маршрута и заставил комбатов пройти их ногами. Он проверил двадцать карточек огня и семь переделал. Он сегодня поднял готовность и посадил людей в щели.

Всё это он сделал, не сказав ни слова.

И всё это сделал бы любой хороший командир полка, поставленный в резерв за двадцать суток до наступления, — потому что всё это следовало из обстановки, а не из знания.

Вот что было главное и вот что он понял окончательно только сегодня, сидя под лампой.

Его дата не давала ему почти ничего.

Она позволяла ему не удивиться. Она позволила сегодня потратить ночь на готовность. Но она не позволяла ни предупредить, ни перебросить, ни изменить хоть что-нибудь за пределами двадцати его стволов, — потому что любое действие в армии требует не знания, а оснований, а основания у него были те же, что у всех.

Он посмотрел на часы. Без десяти два.

И тогда его догнал старый страх — тот самый, который он впервые почувствовал в сталинградском подвале в ноябре, слушая, как гремит северо-западнее.

А если не начнётся?

Он изменил не так уж мало. Шестьдесят с лишним сожжённых машин за два года. Серая книжка на трёх фронтах. Девять ям под Ельней, которые вывели две батареи вместо одной. Четыре зенитных расчёта, обученных им за три часа двадцать третьего августа, которые взяли четыре танка вместо, возможно, нуля. Зина, которая едет сейчас в чужой батальон связи с четырьмя пунктами в кармане. Ерофеев, которого убило станиной оттого, что Ковалёв срезал четыре секунды.

Мир поменялся. Не сильно, но поменялся, и с каждым месяцем поменянного становилось больше.

Почему пятое июля обязано случиться?

Он посидел с этой мыслью минут пять и поступил с ней так же, как в ноябре: посчитал.

Если начнётся — он делает то, что делает.

Если не начнётся — он делает то же самое, потому что тогда его знание ничего не стоит и остаётся ремесло.

В обоих случаях действия одинаковые. Значит, вопрос не имеет практического значения.

Это рассуждение помогло ему в ноябре и помогло сейчас, и Ковалёв, поймав себя на том, что оно помогло, отметил про себя, что второй раз пользуется одним и тем же костылём и что костыль держит.