Докладывал о реформах в армии. Что они превратили ее в эффективную машину, где способному офицеру, даже недворянину, открыты все карьерные дороги.

А реформы Сперанского и карательная служба Госконтроля Державина накинули узду на вороватых чиновников.

Коленкур все это видел и страшился столкновения между Францией и Россией. Как человек очень умный, хотел этого избежать, на что не раз мне намекал. Он ненавидел Талейрана, считал его подстрекателем, потакающим низменным чертам характера Наполеона.

Все понимал. И ничего с этим поделать не мог. Сглаживал противоречия, был очень мил, но следовал инструкциям из Парижа.

На мой прямой вопрос он ответил уклончиво:

— Вхожу в рассуждение, что мой император спешит выполнить свое обещание передать вам Мальту.

«Ты сам-то в это веришь», — говорил мой скептический взгляд.

Итак, Лондон может пока спать спокойно. Что же творится в Берлине? Не отправить ли туда Сашу? Или срочно назначить встречу с Фридрихом III Вильгельмом в Мемеле?

Об этом я думал, сидя в ложе и слушая пение певицы из Парижа. У нас часто теперь проходили гастроли разных трупп и музыкантов — французских, итальянских, даже австрийских. Я серьезно запустил дела в культурном строительстве (сравнение с Веной открыло мне глаза) и теперь энергично догонял.

Очень хотелось украшать Петербург и Москву. Это я поручил цесаревичу.

Он собрал комиссию, и она фонтанировала масштабными архитектурными проектами. Казанский собор, реконструкция Дворцовой площади, стрелка Василевского острова, генеральный план Москвы.

Дайте все и сразу! И Александрийский столп в придачу!

А у меня денег нет, чтобы закончить Исаакиевский собор, заложенный еще при Екатерине. По Питеру летала эпиграмма: «Се памятник двух царств, обоим столь приличный: на мраморном низу воздвигнут верх кирпичный». Не в бровь, а в глаз.

На сцене шла опера «Леста, днепровская русалка» — сказка-феерия, которые нынче в столице сделались весьма модными. Либретто немецкой «Русалки, Девы Дуная» адаптировали под Россию, и это сработало: зрители были в восторге от сочетания сказочной любовной линии с зрелищными превращениями, фейерверками и полетами по воздуху.

Представление, конечно, не дотягивало до мощи постановок Эмануэля Шиканедера в Вене, когда использовали до тысячи статистов, палили из настоящих пушек, а по сцене проносилась кавалерия. Я рассчитывал угостить столичных театралов этим масштабным зрелищем. Шиканедер разорился, у него отобрали Театр Ан дер Вин, и были высоки шансы, что он согласится на переезд в Петербург.

— Ваше Величество!

Голос сзади заставил меня обернуться, оторвавшись от момента, когда Леста, коварно брошенная князем, топится в Днепре.

На пороге ложи стоял запыленный до бровей фельдъегерь. Он молча передал мне конверт.

Я распечатал, впился глазами в текст. С раздражением скомкал письмо и встал.

Чарующее пение со сцены смолкло — артисты сообразили, что случилось нечто экстраординарное. Все головы в партере повернулись ко мне.

— Седлайте коней, господа! В Варшаве революция! — обратился я к офицерам в зале.

— Чур я с конногвардейцами! — радостно завопил Константин.

— Ты опять меня надолго покидаешь, — печально вздохнула Мария Федоровна.

— Мы идем подавлять поляков? — осторожно осведомился побледневший Александр.

— Подавлять? Шутишь? Мы идем добывать тебе польский трон!

С небольшой задержкой, вызванной ожиданием, когда морозом прихватит дороги, Западная армия вошла в Южную Пруссию. К середине декабря мы достигли Вислы, не произведя ни одного выстрела.

К этому времени немногочисленные прусские гарнизоны очень быстро сдались повстанцам, а они в свою очередь убедились в нашем миролюбии. Что мы пришли не карать, а защищать. И силой навязать Берлину неожиданную политическую конфигурацию — прусско-польскую конфедерацию с двумя монархами.

Только так, по моему мнению, можно было закруглить польский вопрос. Вдобавок, на политической карте Европы возникало новое государственное образование — как противовес Рейнскому союзу, созданному Наполеоном без моего согласия из южных и западных германских княжеств, превращенных им в королевства.

Ну и что греха таить — я этим ходом рассчитывал исключить Пруссию из списка будущих объединителей Германии в одно национальное государство. Точно также, как исключила себя многонациональная Австрия.

Невыполнимо?

Это как посмотреть.

Идея прусско-польской конфедерации родилась не в моей голове, ее придумали сами поляки. Когда искали выход из тупика, созданного тремя разделами Речи Посполитой. Они несколько раз предлагали прусскому королю польскую корону. Берлин отмалчивался. Он оказался не готов к столь радикальным переменам.

Временный Политический совет посчитал, что, раз уния с Российской империей не входит в мои планы, ему нужно искать иные решения. Из опыта истории он извлек печальный вывод — в одиночку Польше не устоять. По преимуществу по той причине, что число окружавших Польшу хищников хоть и уменьшилось, но зато аппетиты оставшихся выросли. Пришло время сверхдержав — термин еще не родился, но суть витала в воздухе.

— Я не верю французам, — откровенно высказал в лицо Домбровскому Тадеуш Костюшко. — Несколько моих писем в Париж с просьбой дать гарантии, остались без ответа. В лучшем случае нас ждет судьба протектората.

Их спор закончился дуэлью. Оба отделались легкими ранами, ненадолго уложившими их в постели.

Что сыграло мне на руку. Русские войска вступили в Варшаву как друзья, и профранцузская партия не посмела нам помешать.

Через несколько дней Александр короновался как король польский. Немного посопротивлялся, но я настоял.

Варшава гуляла три дня.

А мои войска двигались к прусской границе.

В качестве демонстрации — воевать я не собирался.

Мне казалось, что Берлину пора уже сообразить, что на двух стульях не усидеть, что выбор между Россией и Францией — выбор между плохим и очень плохим. Ему не остаться в стороне от надвигающейся схватки. Слишком сильное давление на него оказывалось — сперва Парижем, потом мною. Пришло время делать выбор.

Они и выбрали. Совсем не то, на что я рассчитывал, когда планировал ответные шаги. Такой бред трудно себе вообразить. Не зря придумано, что от дурака можно ждать чего угодно.

Нет, я понимал, что в Берлине, узнав о моей идее конфедерации, будут мягко говоря, не в восторге. Что там есть горячие парни, чуть-что хватающиеся за оружие. Что прусские бароны считают себя пупом земли, а на поляков, которых им сватают в равных сограждан, смотрят как на пыль под ногами.

Все так.

И не так.

Ибо в Берлине сейчас правили робкие. Не дальновидные, не умные, а именно трусы.

Все европейское дворянство переживало глубокий кризис, утратив последние остатки пассионарности. Ему к концу XVIII века милее было восхищаться роскошными дворцами, играть в масонство и упражняться в куртуазности. Оно променяло меч на флейту, а стальные латы превратило в украшения замков.

Пруссия не избежала сей печальной участи. Что сталось со знаменитой армией Фридриха? Посмешище! Немногочисленные отпрыски буйных вояк вынуждены были продавать свою шпагу той же России.

Разве этого в Берлине не знали? Не бывает же так, что вся элита государства разом сошла с ума?

Оказалось, что бывает.

Пруссия объявила войну России.

Она посчитала себя загнанной в угол. Вообразила, что ее ждет участь Австрии.

Что делает загнанная в угол трусливая крыса? Она бросается в атаку, уверив себя, что ей по силам победить.

Анекдот.

Мы разбили прусские войска с той же легкостью, с какой щипцами колют орехи.

Повторилась в перевернутом виде история четырехдневной войны. Вместо Йены и Ауэрштедта случились Познань и Мемель.

В первом случае отличился авангард Багратиона.

Посмотрев в австрийском походе на князя в деле, я несколько в нем разочаровался. Он оказался блестящим тактиком и никудышным стратегом. Маневры Кутузова его раздражали. Ему бы добраться до неприятеля, вцепиться ему в горло и бить, бить, бить. Пока не запросит пощады.