— Вас же превратили в колонию! На вершине сословной пирамиды католическое дворянство, а не родовая аристократия. Государственный язык немецкий. Буду Офеном называют! Вы проливаете кровь за чужие интересы в далеких странах. Промышленности своей нету. Да что промышленность — у вас трактиры немцам принадлежат! Ни мне, ни России ничего от вас не нужно: хотим лишь помочь вам исправить великую несправедливость.

— Мы очень любили палатину Александру, — невпопад отвечали мне венгры. — Ваш гнев более чем оправдан.

— Не о той несправедливости толкую. Объединение с Австрией — главная причина ваших несчастий. Зачем казнили в 1795 году ваших «якобинцев», чья вина лишь в неосторожных словах в адрес венского двора. Зачем полсотни их товарищей распихали по тюрьмам?

— Мы не готовы пойти против Вены, — повесили голову аристократы.

— Да ее дни сочтены, — упорствовал я. — Даже если бы мои войска не вторглись, ее ждет страшное поражение от Наполеона. Вена падет!

— Наполеон страшный разбойник, — испугались венгры. — Он уничтожит наши привилегии. Уж лучше вы, чем он. Дайте нам короля!

Я закатил глаза. Ответ, почему все так, получен. Венгерские аристо боятся за свое положение. Они не платят налогов, владеют бесправными крестьянами. Все их обязанности — воевать во славу австрийского императора.

К слову сказать, даже это они исполнили дурно. Уверен, прошедшая битва войдет в историю как «мишколцский позор», пятно на венгерском дворянстве. Более десяти тысяч полуфеодальной конницы разбежалось от артиллерийского огня, как тараканы.

Выходит, Австрийской империи французское кровопускание пошло на пользу? Даже всей Европе, хронически больной средневековьем?

Что с пленными венграми делать?

Австрийцы в полном составе почапали под конвоем строить дорогу из Волыни в Одессу. К мадьярам же приказал относиться с уважением, офицерам вернуть оружие, а ополчение даже отпустить домой.

Лишь выдал им на всякий случай прокламацию.

Ее составил в духе «я пришел дать вам волю!», почти по-пугачевски. Призвал венгров собраться, как в старину, на Ракошском поле и выбрать себе короля.

Наивный я албанский вьюнош!

Когда прибыл в Пешт, никто на Ракошское поле не явился. Город приветствовал мои войска, засыпал цветами, подносил вино и пшеничные караваи, от души кормил гуляшом, и… все!

Даже Будайская крепость не сдалась. В ней засел какой-то Ференц Эстерхази де Галанта.

В Венгрии этих Эстерхази как собак нерезанных, причем в кого не ткни, обязательно попадешь в Николауса-Миклоша или Антала. Только в торт не получится, его еще не придумали.

Большой род, очень богатый. Один из них даже заслужил прозвище «Великолепный» за роскошь, которой себя окружал. Им гордились. И не вспоминали, что этот самый Миклош великолепно промотал огромное состояние.

С этим родом нужно как-то подружиться, потому что из всех магнатов только Эстерхази медиатизованы, то есть официально признаны равными европейским монархам.

То, что доктор прописал! Раз вы, венгры, сами не хотите подсуетиться, будет вам король от меня!

Отчасти мадьяров можно понять. И потому, что вопрос с Веной окончательно не решен. И потому, что даже Бони еще не дошел до создания королей и королевств.

Это я знал, что он уже внутренне готов и к императорской короне, и к перекройке карты Европы на монархических, а не республиканских началах. Для остальных он по-прежнему якобинец, исчадье ада.

Священники с амвонов на голубом глазу утверждали: Наполеон заключил договор с Вельзевулом. Тот направил во французскую армию столько чертей, сколько святых у католической церкви. Но договор скоро истечет, и тогда черти уволокут Бонапарта с его сторонниками на самое дно ада.

Все эти чудесные подробности венгерской жизни мне поведали немногочисленные патриоты, отважившиеся на сотрудничество. Наскоро собрал из них подобие Временного Политического совета, поручил заняться обработкой членов Государственного собрания. А сам, оставив большой отряд для осады замка, поспешил в Вену.

Я торопился. Вступил в гонку с Наполеоном. Кто первый доберется до Вены?

Когда австрийцы вступили в войну, Бони, как и в другой истории, забрал армию из Булонского лагеря и рванул в сторону Австрии.

Ульмского поражения не случилось, императорско-королевской армией командовал не идиот фельдмаршал Мак, а эрцгерцог Карл, один из немногих талантливых военачальников цесарцев. В Баварии состоялось двухдневное кровопролитное сражение, итоги которого трудно оценить как безусловную победу французов.

Но Карл отступил. Его преследовали. Время шло, из Италии спешили на помощь свежие корпуса австрийцев. До торжества Наполеона было как до луны. А тут я, как злобный Буратино, пришел и все испортил. Против двух таких врагов, как Россия и Франция, Австрийской империи не выстоять.

Император Франц сломался. Ко мне, спешащему с армией к австрийской столице, прибыли его посланники и полномочные городские чиновники.

— Вена ждет вас, государь, — сообщили они. — Она готова вас приветствовать. Какие условия вас могли бы устроить?

— Полная капитуляция!

— Гарантируйте защиту религии, а также общественных зданий, личности горожан и их имущества, и ворота города откроются, — влез в разговор бургомистр Вены.

Еще бы им не открыться! Архаичные укрепления времен турецкой осады — на них приятно было гулять, а не защищаться.

— Город заплатит контрибуцию, а в остальном венцы могут быть уверены в гуманизме русской армии, — проявил я снисхождение. — Я не хочу разрушать Вену.

— А что делать императору?

— Пусть ждет меня в Хофбурге и ничего не боится, его никто не тронет. Даю слово! Я остановлюсь в Шёнбруннском дворце.

В сознании венцев Наполеон был чудовищем, а русские — грубыми дикарями. Они не забыли странного Суворова, разгуливавшего в драном тулупе в сопровождении одного лишь казака. Но он был защитником, и того же почему-то ждали от меня.

В головах горожан удивительным образом уложилась мысль, что варвары с Востока спасут их от безбожников с Запада. И венцы проявили чудеса мимикрии, дистанцировавшись от политики. Венгрия? Это не наше дело, пусть император решает. Главное, чтобы нам не мешали наслаждаться жизнью, как прежде.

К моему приезду предместья и улицы города, как на праздник, были украшены сосновыми и еловыми ветками. Когда наш авангард вступил в город через ворота Хофбурга, городская гвардия отдавала ему честь.

Кольмаркт, Грабен, площадь Святого Стефана, Красная башня, Леопольдштадт, мост Табор — мои войска прошли город, как нож сквозь масло, переправились через Дунай и захватили артиллерийский парк.

Я в сопровождении большой свиты и охраны из гвардейцев галопом промчался через городские кварталы. Нас приветствовали восторженным ревом, под копыта Фрипона падали цветы. Невозмутимый жеребец нервничал и злобно хрипел. Да и мы были напряжены, не чувствуя себя в безопасности.

Зря волновался.

В Шенбрунне все было готово к моему прибытию.

И в Вене. Меня засыпали предложениями принять участие в городских увеселениях.

— Все театры города будут счастливы приветствовать Ваше Императорское Величество, если вы почтите их своим посещением. В Театр-ан-дер-Вин вас ждет встреча с великим фон Бетховеном. Горожане будут в восторге увидеть вас на традиционной прогулке в Пратере. Погода великолепна, — растекался передо мной бургомистр. — Осмелюсь ли я узнать, нельзя ли как-то уменьшить сумму контрибуции?

— Нельзя! — отрезал я. — Венцы виновны в смерти моей дочери.

— Мы? — перепугался городской глава. — Неужели мы похожи на французов?

— Парижане обезглавили вашу принцессу Марию-Антуанетту, и вы не можете им этого простить. Чем я хуже? Почему требуете от меня милосердия? Трудно спорить, когда существует два непреложных факта: Александра умерла и случилось это именно в Вене. А своей смертью она умерла, или ей кто-то помог, или на то Божья воля — это из области дискуссий.

Бургомистр выпал в осадок от моей казуистики и поспешил откланяться.