— Что-то знакомое вижу, — задумчиво промолвил Кутузов. — Потемкинская форма, нет? Или греков-балаклавцев? Только куртка длиннее. Не как польская.

Ссылаясь на Потемкина, он хотел меня таким образом разубедить. Павел органически не переваривал все связанное с князем Таврическим. Мне же на старые детские обиды царя было наплевать.

А вот с балаклавцами он угадал. Я видел их форму и нашел ее очень удобной и практичной для действий на пересеченной местности. О чем и сообщил высокому собранию.

— Хорошо, ладно егеря. Но как же мушкетеры и гренадеры? — гнул свое Малютин. — Мы поняли, что новое обмундирование предназначено для поля. Как в бою отличать своих?

У меня довод нашелся.

— В голландской экспедиции гренадерский Эмме полк столкнулся с неминуемой меткостью пуль — от союзников. Не сильно помогли ему даже гренадерки. Наших приняли за французов из-за желтых обшлагов.

Генералы пожали плечами и остались при своем мнении.

— А что с формой для обер- и штаб-офицеров? С «выжигами»? — спросили меня с тревогой.

Их беспокойство понятно. Обер- и штаб-офицеры носили те же камзолы и кафтаны, зимние и летние штаны, что и рядовые. С той только разницей, что петлицы и пуговицы были позолоченными. Еще они имели кокарды на шляпах — серебряные или золотые. Из этой фурнитуры, когда она изнашивалась, делались «выжиги», и переплавленный драгметалл шел на полковые трубы.

Ответа у меня не было.

— Шинели вместо епанчи — это было отличное решение. Из всего представленного сегодня нахожу полезным только вещевой мешок, — подвел итог демонстрации Кутузов.

На меня смотрели с опаской, ожидая вспышки гнева.

Ругаться я не стал. Но и отступать был не намерен.

— Начнем с егерей. Эту форму введем для новых батальонов. Тогда убедитесь в ее практичности, — предложил компромисс. — Против сапог нет возражений?

— Нет!

— Больше не будете убирать головы в пукли и косы. Солдат стричь в кружок, чтобы насекомых не разводить.

Общий восторг.

— Что вместо прусского мундира?

Вот тут началось!

Кто в лес, кто по дрова.

Чего только не предлагали. И все как один настаивали на высоких султанах на головных уборах. Мол, так командовать легче.

Дался им этот «пипидастр»!

— Вы лучше озаботьтесь созданием нормальной службы связи между командующим и полками. Привыкли через случайных ординарцев действовать! Берите пример с фельдъегерского корпуса.

С этим никто не спорил. Фельдъегеря заслужили всеобщее признание как быстрые и надежные курьеры.

Вернулись к мундирам. Проговорили до вечера, так ничего и не решив. Лишь сошлись на мнении, что нужна комиссия. Возглавить ее поручили Малютину как главному моднику.

Я согласился не без внутренней дрожи. Этому только дай волю, и он тут же предложит эполеты и прочие красивости.

А в казне мышь повесилась — если бы ни конфискованные у заговорщиков миллионы и ни добыча из Ганновера, в закромах было всего 14 тысяч! Павел оказался в финансовых вопросах крайне неосмотрительным, и мне досталась фактически страна-банкрот.

Эти ужасные подробности мне сообщил Державин, как глава Казначейства. Он в этой должности пребывал четыре месяца. Называлась она финанс-министр.

Он запросил срочную аудиенцию наутро после первого дня совещания.

Я его принял, отправив в Михайловский замок Давыдова, чтобы предупредил генералов о том, что задерживаюсь, и чтобы начинали без меня.

— Как 14 тысяч⁈ — вырвался у меня вопль, когда Державин выложил все расклады. — Куда все деньги делись?

Повесть поэта-финансиста оказалась куда печальнее «Ромео и Джульетты». Павел, такой успешный в экономике и администрации, в бюджетных вопросах оказался настоящим волюнтаристом. Сверка государственной росписи доходов и расходов на 1801 год, подготовленная прежним Казначеем, выявила, как признался Державин, многочисленные несходства и несуразности.

Начал Павел вроде неплохо. Всеми силами пытался справиться с бюджетным дефицитом и инфляцией. Императорское столовое серебро в монету переплавил. Чуть ли не в первый месяц правления устроил на Дворцовой площади гигантский костер из пяти миллионов ассигнаций. Потом еще из почти семи.

И что в итоге? Новые эмиссии да еще и пуще прежних. Новые внешние займы. И рост числа павловских затейливых издержек. Михайловский замок — минус четыре миллиона. Раздача 300 тысяч государственных крестьян — минус два миллиона дохода.

Но это еще цветочки по сравнению с настоящей финансовой аферой, в которую Павел дал себя втравить.

«Банк вспомогательный для дворянства» — так назвали это внешне полезное финансовое учреждение. Его создали, чтобы освободить дворян от долгов и заработать 35 миллионов. На деле оно превратилось в гигантскую фабрику печатания бумажных денег в виде 5-процентных банковских билетов. Получившие ссуду в банке частично растратили ее на роскошь, частично обменяли на ассигнации. В стране возник дефицит живых денег. Заемщики банка потеряли огромные деньги, что любви к Павле не добавило.

— Чтобы выбраться из ямы нам нужно напечатать не менее сорока миллионов и срочно открыть таможни, — сообщил Державин. — Иначе воспоследует коллапс торговли, все полетит в тартарары! Даже монета российская теряет в цене и стоит ныне всего четыре франка, против пяти с половиной, как было недавно.

Зная, как любят финансисты все драматизировать, я попросил показать мне цифры.

Внешне они выглядели убийственными. Общий бюджет — 81 миллион 81 тысяча 671 рубль, а только внешний долг дорос до 132 миллионов. Внутренний долг Державин оценить не брался. Сообщил, что денег из капиталов Дворянского банка, опекунских советов и Казначейства набрано преизрядно. Дефицит текущего бюджета по прогнозу Державина составит 12 миллионов. Плюс кризис ликвидности и огромная масса необеспеченных ассигнаций на двести миллионов.

Еще мне очень не понравились уже примененные меры в виде дополнительного налога на государственных крестьян в размере 6.5 миллионов. Раньше подушная подать с частновладельческих крестьян и государственных была примерно равной — по 14 миллионов от той, и другой группы. Теперь же поборы с государственных крестьян превысили даже питейные сборы.

— Разоряя своих подданных мы режем курицу, способную нести золотые яйца, — сообщил я Державину. — Не повышать налоги нужно, а понижать, облегчать жизнь сельского поселянина. В дальнейшем получим больше доходов, это классика.

Державин нервно ткнул в бюджетную роспись.

Я глубоко задумался, вспоминая все, что узнал и чему научился за время пребывания в телах разных царей.

В принципе, «денег нет» — это русская традиция, хроническая болезнь. Справиться с ней по щелчку пальца не выйдет.

А справиться нужно. Иначе псу под хвост все мои планы.

То, что предлагает Державин — напечатать еще больше ассигнаций, — лежит на поверхности, и Александр I пошел этим путем, не думая о последствиях. Никто не понял, что русская финансовая модель стала гирями нашей экономики — не менее тяжелыми, чем крепостничество. Нас от краха спасли три вещи — изобретение штейгером Брусницыным промывочного лотка, добытое с его помощью россыпное золото Сибири и реформа графа Канкрина. Без этого мы рисковали упасть до уровня Персии.

В принципе, можно все это проделать прямо сейчас.

Но начинать нужно с укрепления доверия к рублю.

Делать это через серебро — не вариант. Павел попробовал и только насмешил всю Европу. Покупал талеры, переплавлял их в русскую монету, на которую поставил заниженный курс, и начал скупать ассигнации. Ушлые купцы тут же наладили схему, сбывая серебро в Европу. Сорок процентов прибыли из воздуха.

— Нужно менять официальный курс серебряного рубля к ассигнации на рыночный, — объявил я Державину. — Но этого мало. Мы золото сами добываем, вот и будем из него монету чеканить. Чтобы наравне с серебром ходила. Но и этого мало. Ассигнации начнем менять на долгосрочные государственные облигации…

— Облигации внутреннего хождения? — удивился Державин.