— Это можно, — осторожно согласился Капцевич, понимая, сколько сложную задачу перед ним ставлю. Тут ведь не только воевать — дипломатия потребуется. Хотя он в коллегии иностранных дел, справится.

— С датчанами будет любезен, но тверд. Только совместное командование, — предупредил его о будущих трудностях. — Ростопчин обеспечит тебя всеми необходимыми полномочиями.

Капцевич, всегда почтительный к начальству, огненно сверкнул глазами. Он сообразил, какие перед ним открываются перспективы.

— Подполковника Маркевича возьму, — принялся рассуждать вслух. — Зело талантливый изобретатель. Прицел новый придумал. Вот его и испытаем.

— Бери, кого хочешь. Только не пропусти англичан в Балтику, — отмахнулся я. — Чичагов, долго еще думать будешь? Неужто Нельсона испугался?

Павел Васильевич вскинулся с выражением крайней обиды на лице:

— Сэр Горацио, безусловно, выдающийся флотоводец. Но и мы не лыком шиты. Адмиралтейство англицкое рассчитывает разбить флоты Северной лиги поодиночке. Ежели соединимся, полагаю, силы будут равны или мы будем даже превосходить. Большую эскадру англичане отправить не могут. Им блокаду французских портов никак нельзя ослаблять.

— А если встретишь Нельсона? Сможешь справиться? Понятна его метода?

— Не велика его премудрость. Навались всей силой на флагмана — вот и вся наука. Так у нас адмирал Ушаков первым стал применять сей метод.

— Хорошо, — неуверенно произнес я. Все ж таки фактор Нельсона со счетов сбрасывать никак нельзя. — Ты, Пал Василич, про Кронштадт не забудь. На всякий случай. Фортуна — дама переменчивая, а морская тем паче.

— Кронштадт давно готов, — вскинулся Чичагов и принялся перечислять. — На зюйд-вест от форта «Кроншлот», на глубине около четырех метров построено одноярусное деревянное укрепление на ряжах — «Рисбанк». На Северном фарватере на днях начнем возводить со льда две батареи на сваях. Восстановили укрепление «Александр-шанец». На судоходных глубинах к северу от острова затопили 25 устаревших кораблей, груженных камнем…

— Все-все, — я прервал его доклад. — Порох держать сухим, гарнизоны в состоянии боевой готовности. Главный вопрос — Ревель. О его укреплениях тоже стоит подумать.

— Ревель не отстоим, если английский флот прорвется, а мы с ним разминемся, — покачал головой Чичагов. — Но то не беда. Оставаться там им не с руки. Призы захватят и уйдут в море. Однако ж считаю, что все решится в Зунде. Если успеем…

— Если. если… — раздраженно вымолвил я. — Ступайте работать, а мы с Ростопчиным покумекаем, что можно сделать по дипломатической линии.

Капцевич и Чичагов удалились.

— Откуда, государь, новости из Англии? — нахально поинтересовался Ростопчин.

— От верблюда! Что у тебя с разведкой?

Кабинет-министр растерянно пожал плечами.

— По британским островам ничего. От Воронцова известий зеро, да и веры им нету. Назначенный ему на смену посол сбежал. Посольством де-факто руководит посольский священник.

— То есть агентов у нас нет?

Ростопчин развел руками.

— Мы всегда больше следили за перепиской от иностранных посланников из Петербурга. Шифры у них выкрадывали, письма вскрывали. На этом, как раз, Уитворт и погорел.

— А у военных? Есть своя служба разведки?

— Откуда…

Как все запущено. Мне нужен Барклай де Толли. Именно он накануне войны с Наполеоном создал службу внешней разведки. Но ждать десять лет нам не с руки.

— У меня к тебе, граф, несколько поручений. Первое ты уже понял. Дания. Капцевич должен иметь полную свободу рук. Как Суворов во время своего похода. Теперь второе. Что у нас с английским следом в заговоре Палена? Что показали допросы?

Ростопчин признался, что все глухо. Признания были, но не четкие. Все валили на Ольгу Жеребцову, а та — на любовь-морковь с Уитвортом.

Ля-мур к делу не подошьешь, да и не больно надо. Я припомнил любимую забаву европейцев — бездоказательно обвинять Россию во всех грехах. Ну и пошел по стопам столь цивилизованных наций.

— Объяви на весь мир, что англичане задумали страшное — не просто государственный переворот в чужой стране в своих интересах, но и убийство ее монарха.

— Париж нас поддержит, к гадалке не ходи, — оживился Ростопчин.

— Вот и действуй в этом направлении. И жду от тебя активности через наши газеты для обработки общественного мнения не только за рубежом, но и в России. Попробуй найти дорожку к национальному чувству в сердце россиянина, дабы возгордился он нашими деяниями.

Я использовал английский термин «public opinion», чтобы граф Петр меня понял. Это выражение уже укоренилось в сознании политиков, и они осознали роль общественного мнения. Тот же Наполеон много работал над своим образом в глазах народа Франции. Результаты этой манипуляции были видны даже в России, где Бони постепенно превращался в кумира.

Этот мир еще проникнут идеализмом, как медом пахлава. Пора его познакомить с социальным цинизмом будущего.

Ростопчин для этого годится. Он еще не знает об этом, его литературные опыты еще впереди. Что ж, пусть начнет раньше, а я помогу.

Объяснил свои планы на Ганновер.

Немая сцена. Разрыв шаблона. Император-рыцарь на глазах решил переквалифицироваться в рыцаря-разбойника. Есть от чего смутиться!

— С Пруссией будут проблемы, — тут же сообразил он. — Хоть они и облизываются на курфюршество, как кот на сметану, но боятся последствий ссоры с Лондоном. Для них эти земли — возможность объединить в единую территорию Бранденбург с провинциями, что нахватали за прошлый век в прирейнских областях.

Пруссия, если взглянуть на политическую карту того времени, представляла собой нечто вроде островного государства, с разбросанными тут и там эксклавами, добытыми тем или иным путем. Ганновер как бы разрывал владения Фридриха Вильгельма III на отдельные части. Эта старинная вотчина английских королей, не имеющая сильной армии, с протестантским населением, являлась лакомым кусочком для пруссаков и… ловушкой, в которую они попадут с фатальными для себя последствиями в будущем.

— Намекни в Берлин, что ему будет легче поглотить Ганновер, если выставит себя спасителем от русских варваров. И вообще поставь его перед фактом. Фридрих Вильгельм III и его правительство спят и видят, как захватить курфюршество мирным путем. Вот и поможем им вылезти из политики нейтралитета, к которой они питают столь сильную привязанность.

— Германские княжества придут в ужас. Посчитают, что мы из гарантов целостности их суверенитета превращаемся в хищника вроде Франции.

— А мне плевать. Мы связаны с Гольштейн-Ольденбургом, Вюртембергом, Гессен-Дармштадтом, Баденом тесными родственными отношениями. Но почему там считают, что мы должны отстаивать их интересы? Пора покончить с этим заблуждением. Запомни, граф: нас ждет эпоха торжества грубой силы.

— Императрица… — кабинет-министр намекнул на недавние попытки Марии Федоровны выкручивать руки Павлу ради своей родни в Вюртемберге — вечно голодной, нищей, клянчащей.

Кончилось для супруги это плачевно. О чем я и напомнил Ростопчину.

— А Франция? Мы не помешаем заключению мирного договора?

— Мне нужен частный канал для обмена мнениями с Наполеоном по этому вопросу. Можешь обеспечить?

Ростопчин замялся, поколебался и все же решился на признание:

— В Петербурге проживает некая графиня Мишель де Бонней. На самом деле она не аристократа, а авантюристка, имеющая большие связи во Франции и Испании. Она объездила Европу и испробовала свои способности к обольщению и интриге в роялистских эмигрантских кругах, в Мадриде…

— Постой, постой, дай догадаюсь… Ты стал жертвой ее чар, угадал?

«Сумасшедший Федька» смутился, зашаркал ножкой.

— Ой, вот не надо изображать из себя Орлеанскую деву, — подтрунивал я над своим собеседником. — Дело-то житейское.

— Признаюсь, что связь такая имеет место быть, — осторожно сказал Ростопчин. — Но допрежь меня ее прелестей вкусил Никитка Панин. Мишель мне очень помогла в разоблачении его заговора.