Тот тут же сбился с ритма, замотал головой, пытаясь сбросить помеху. Ринулся в сторону, неловко переступая стройными ногами, укорачивая шаг.

Я отчетливо видел, как из ноздрей коня вырвался пар, когда его шея склонилась к земле. Как носки ботфортов моего спасителя прочертили борозды по снегу, как ветром унесло его шляпу, открыв темно-русую кудрявую голову. Как гневно и горько закричал офицер-кавалергард что-то неразборчивое. И как в то же мгновение на него налетели конногвардейцы, зажали своими конями, вырвали палаш, приставили к груди пистолеты.

— Стой!

Я крикнул Фропону, а мои люди поняли по-своему и отступили от покушавшегося на мою жизнь.

— Да нет же! — в сердцах возопил на балбесов. — Этого снимайте с коня, вяжите, а юноше помогите.

Мальчишка-недоросток лет шестнадцати, с пушком под носом, взъерошенный и с оторванной буклей, еле отцепил пальцы от гривы офицерского коня и спрыгнул на землю. Уж на что Павел ростом не вышел, а этот выглядел совсем как цыпленок. Он буквально утопал в ботфортах не по размеру.

— Как тебя в кавалергарды взяли, аника-воин? — весело спросил его подоспевший корнет Андреевский, лихо спрыгнув с коня. Вовремя подхватил оседающего мешком паренька.

— Сунули в сапоги, шляпой треугольный сверху накрыли да привязали к палашу, — задорно улыбнулся юноша. Его заметно потряхивало, но он держался.

— Герой! — одобрил я. — Кто таков?

— Кандидат в эстандарт-юнкеры, Ваше Императорское Величество! Денис Давыдов!

У меня отвалилась челюсть. Вот так встреча!

Были бы силы, слез бы с коня, обнял и расцеловал, благо повод есть. Но не могу. Ноги ватные, еще брякнусь на Царицыном лугу. Вот смеху-то будет! А ведь мне его еще в Марсово поле нужно переименовать. Привык так называть, ничего с собой поделать не могу.

— Куды пер, сволота? — донесся яростный крик от фланга семеновцев, примыкающим к кавалергардскому.

Там закипела свалка. Пехота накинулась на двух офицеров, пытавшихся, похоже, помочь своему товарищу. Их перехватили, не дав разогнаться. Одного стащили с лошади подскочившие семеновцы, начали топтать ногами. В другого, махавшего палашом, тыкали штыками, заставляя коня пятиться задом.

Ну — все! Коли пошла драчка пехоты с кавалерией, выходит, семеновцы бунтовать передумали. Минута-другая, и кавалергарды за голову возьмутся.

— Андреевский! Отстань от корнета лейб-гвардии гусарского полка Давыдова. Мухой метнись к Тормасову да передай мой приказ: надо кавалергардов спасать, не то семеновцы их перебьют. И главных заводил хватайте, Зубова — первым.

— Я не гусар! И не корнет! — пискнул зардевшийся Денис.

— Не спорь с царем! — рявкнул я.

— Молчи, дура, — цукнул новоиспеченного офицера Андреевский и громко отчеканил: — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

— А это что за гусь? — гневно посмотрел я на своего преследователя.

— Полковой адъютант, корнет Евсей Горданов, — подсказал Давыдов.

— Сказал бы я, какой он Гордонов, — съехидничал я, сообразив, что Павел этого кавалергарда знал и даже один раз подарил ему серебряные подковы, когда лошадь корнета поскользнулась на плацу. — Что ж ты тварь такая, неблагодарная? Пошто жизни меня хотел лишить?

— Деспотизм ваш сделался настолько тяжелым для нации, что всякий уважающий себя дворянин…

— А ну молчать! — вышел я из себя. — Дожили, уже корнеты от лица нации выступают! Ты хоть знаешь, что такое «нация»? Увидите его на гауптвахту, да держать в строгости. А ты, Давыдов, при мне побудешь.

Будущая краса и гордость русского гусарства откровенно растерялся.

Впрочем, я от него не сильно отставал. Как и большинство тех, кто оказался на Царицыном лугу. Беспорядок и волнение были просто чудовищными. Никто не знал, что ему делать.

Одни лишь кавалергарды не затупили. Среди них нашлись трезвые головы, и усиленный эскадрон четко, как на параде, произвел перестроение в походную порядок и, позвякивая сбруей, удалился в направлении Миллионной.

Сбежали!

Я не возражал. Утро вечера, а тем более ночи, мудренее — по свету дойдут руки и до арестов.

С исчезновением кавалергардов события на Царицыном лугу ускорились. Александру и Константину как-то удалось взять Семеновский полк под контроль, и он был готов подчиняться. Началось перестроение в походную колонну.

Довольно сумбурно, ибо сказывалась растерянность оставшихся офицеров. Другие тихой сапой попыталась исчезнуть.

Получилось не у все. Доклады следовали один за другим — задержан этот, схвачен тот.

Одним из первых ко мне притащили Валериана Зубова, изрядно помятого и злого, как тысяча чертей. Он ругал всех не попадя, грозил карами Господними и производил впечатление боевого петуха, не отошедшего от драчки.

Я приказал отнестись с вниманием к его ранам и запереть на замковой гауптвахте. Со всем уважением и нежно!

— Ваше Величество! Где ж мы там столько места найдем? — впервые за сегодняшний день Котлубицкому, не оценившему мой юмор, изменила выдержка.

Он махнул рукой в сторону новой группы задержанных. Их вели ко мне под конвоем невесть откуда взявшихся лейб-казаки — нескольких поручиков и графа Толстого, полковника.

— Не лев! — сыронизировал я, глядя на потерянное лицо семеновца.

Как легко он и его товарищи действовали толпой в реальной истории! И как жидко они выглядели, столкнувшись с организованным сопротивлением! Один за всех, и все на одного? А если не на одного — то все, сдулись?

— Государь! — взмолился Кутлубицкий, напомнив о нашей проблеме. — У меня нет столько камер, чтобы разместить всех мятежников! А что мы будем делать утром? Когда число арестованных увеличится кратно⁈

Он был прав. С задержанными до выяснения нас ждал большой геморрой. В городе катастрофически не хватало надежных тюрем.

Это было неожиданно, но факт: русский император, прославившийся постоянными арестами офицеров, испытывал явный дефицит хороших «крыток». Он предпочитал строить хорошие казармы для солдат.

Арестантское помещение Михайловского замка не резиновое. Шлиссельбург — далековато. В Секретном доме Алексеевского равелина всего 20 одиночных камер. Петербургский ордонансгауз, то есть военная комендатура на Миллионной улице, — это вотчина Палена.

Этот важнейший объект, тоже не великий в объемах, мы пока не контролировали. Конногвардейцы лишь забрали оттуда начальника генерал-губернаторской Тайной экспедиции.

Кстати, о Палене. Он же так и остался в покоях княгини Гагариной под присмотром камер-гусаров. Долго его там держать?

Потом, все потом. Сейчас важнее довести дело до конца.

— Забивай всех в подвал, ставь караулы и особо не церемонься. У нас еще преображенцы на подходе.

Зря я волновался. Преображенцы на шоу под названием «проваленный заговор называется бунт» не явились.

Как выяснилось позже, их остановила стая воронья в Летнем саду. Неожиданно вспорхнувшая, она так напугала солдат, что они потребовали вернуться в казармы.

Напрасно укоряли их полковник Запольский, командир 4-го батальона, капитан Шеншин, штабс-капитан барон Розен, взывая к славному прошлому.

— Не пойдем! — солдаты уперлись рогом.

А тут, откуда не возьмись, казачий разъезд.

— На Царицыном Лугу пушки стоят! С глузду съехали, золотая рота⁈

Преображенцы, не будь дураками, мигом смекнули, что дело пахнет еще не изобретенным керосином, и тут же сделали разворот.

А Зампольскому и его товарищам открылась страшная правда. Гвардия уже не та, времена Елизаветы Петровны прошли безвозвратно.

Это полвека назад можно было заявиться в казарму, обряженной в форму Преображенского полка, и кричать «Первый батальон, за мной! Хотите за меня?». И услышать: «Ура, матушка!»

«Ура, Цесаревичу!» нынче никто не кричал. Чай не дворяне нынче служили в преображенцах, шляхетских загибов не найти в простых солдатских головах.