В этом было нечто восточное, деспотичное. Так, хивинский хан считал, что незачем добрым мусульманам шляться по ночам, и приказал страже хватать поздних гуляк, кто появится после часа пополуночи.

Было и иное. Крик «император спит» говорил его подданным обратное. О том, что он как раз не спит, не надейтесь.

Зубоскал мог бы шуткануть, что на ночь империя осталась без присмотра, и пробегал бы на свободе недолго. Тайная экспедиция быстро объяснила бы ему глубину заблуждения. Дерзновенные разговоры пресекались на корню.

Я и правда не спал.

— Пора, — сунулся в дверь Кутайсов и подал мне длинный теплый плащ.

Мы спустились вниз, прошли через его покои и, миновав караул, оказались во дворе, где нас ждала карета малинового цвета и лакеи в красных мундирах.

Ночной городской страже было приказано кареты и мундиров не замечать.

— Едем? — уточнил граф.

— Да! — ответил я, слегка подрагивая от возбуждения.

Тремор вызывало не предстоящее свидание с любовницей, имевшей от Кутайсова ребенка. Есть торт в компании — это не для меня, и я придумал, как избежать ненужных ласк.

Волновался из-за другой намеченной встречи, из-за Саблукова. Решится ли он приехать, как я просил? Не испугается? Он далеко не дурак и давно мог заметить, что в городе происходит нечто странное. И сделать выводы. И решить держаться от всего этого подальше.

Что ж, не проверю, не узнаю.

Ехать было недалеко. Мадам Луиза Шевалье жила дом на набережной Фонтанки вместе с мужем и братом-балеруном.

Этот особняк ей организовала дирекция придворных театров. Несмотря на покровительство сперва одного из первых лиц Империи, а следом и самого императора, Луиза продолжала выступать на сцене, выполняя заключенный контракт и волнуя своим ангельским голосом и точеной фигурой столичных мужчин от мала до велика.

Правда, она давно жила не от гонорара и продажи билетов, а за счет обильных пожертвований. И даже не столько от щедрого Павла, сколько от просителей царской милости. Свою добродетель она столь ловко конвертировала в золото, что считалась очень богатой.

Думаю, на одной из таких афер ее и подловил Пален, вынудив работать на себя. Иного объяснения ее протекции братьям Зубовым я не находил. Ладно зарвавшийся Кутайсов, предавшийся самому пошлому чванству. Но эта-то, ловкая, куда полезла?

Нас встретил у дверей брат Луизы Огюст с небольшим фонарем в руках.

Муж тактично прятался в задних комнатах и никогда не светил лицом во время визитов государя. Как и слуги. Дом казался вымершим, и это было мне на руку.

— Сестра вас ждет, — сообщил француз, делая вид, что меня не узнает.

Я обернулся к Кутайсову.

— Вернетесь за мной к трем пополуночи.

— Как прикажете.

Граф почтительно поклонился и полез в карету.

Что у него творилось в душе, когда Павел приезжал на Фонтанку снять сексуальное напряжение? Он никогда, не единым жестом, словом или взглядом, не давал понять, что расстроен. Напротив, всегда как бы с радостью провожал императора до дверей своей любовницы и матери его ребенка. Разве что свечку не держал.

Эту покорность можно было бы списать на восточные корни, но нет, русские вельможи вели себя схожим образом.

Взять ту же семейку Лопухиных и князя Гагарина. За близость к царю, за высокие должности, дворец на Дворцовой набережной и подарки в виде деревень с мужиками эти аристократы с корнями, уходящими вглубь веков, горячо приветствовали проживание княгини в комнатах под моими покоями в Михайловском замке. Уверен, они ей объяснили, что нельзя упускать случая, когда Благодать превращается в блага. Тем более, когда речь идет всего лишь о платонической любви.

Тьфу!

— Прошу, — Огюст посветил на лестницу, уходящую на второй этаж.

— Дай фонарь и исчезни.

Француз молча исполнил требуемое. Подозреваю, что он считал Павла редкостным болваном, как и всех «бояр рус», тащивших золото мешками, а сестру — самой удачливой чертовкой, сумевшей сорвать банк.

Я поднялся по лестнице, застеленной сукном, с радостью отметив, что ступеньки не скрипели.

Небольшой коридор. Приоткрытая дверь. Из нее падал яркий свет.

Чертоги любви были обставлены богато и изящно. Окна были плотно зашторены. Несколько горящих свечей создавали интимное освещение. На столе в ведерке красовалась бутылка шампанского, а рядом, вместе с бокалами, притулилась уже открытая бутылка кларета. В глубине большой комнаты прятался альков с большой кроватью под балдахином.

При моем появлении с нею грациозно, словно перышко, гонимое ветром, соскользнула тоненькая, словно точеная фигурка в откровенном неглиже.

Невысокая, очень пластичная Луиза обладала ангельской внешностью. Светло-каштановые вьющиеся волосы с золотистым отливом, большие ярко-синие глаза, лицо классических пропорций, гибкое и стройное тело. Немудрено, что Кутайсов потерял от нее голову. И что Павел попал под обаяние ее чар.

Строгий критик, тем не менее, мог указать, что ее всеми восхваляемая красота в близком приближении не столь уж сильна. Луиза несколько увяла в холодном Петербурге, или сказались роды. Да, когда ее видели на сцене, публика должна была заходиться в экстазе. Но лицом к лицу…

— Вы пришли, государь. Я ждала вас. Дни считала до нашей встречи, — напевные раскаты хорошо поставленного голоса обволакивали как бархат.

Я снял плащ и бросил на спинку ближайшего стула, а шляпу — на седушку.

Она, быстро переступая изящными босыми ступнями, подбежала ко мне и плотно прижалась.

Не замечая моей холодности, Луиза отступила, крутанулась на месте, заставив взметнуться золотые пряди, артистично вздернула руки и тихо запела:

Буду с миленьким резвиться,

Поцелуем нежным жить,

То к нему лететь стремиться,

То к себе его манить.

Пускай миленький узнает,

Что любовь и жизнь дает,

Поцелуем приласкает,

Обоймет, прости весь свет…

По-русски у нее выходило неважно, но ее акцент звучал мило, а танец в русском стиле, которым она сопровождала пение, плавно поводя руками и заставляя кружевную сорочку открывать пикантные подробности, завораживал артистичным магнетизмом.

Я против воли почувствовал что-то внизу живота.

— Ну же, миленький, одари поцелуем свою Лу! — она снова прильнула ко мне, обвив мои плечи руками, и подставила губы.

Пришлось осторожно ее поцеловать.

Пахла она приятно и вообще была ладненькой, сладенькой и, безусловно, обаятельной. На ее фоне княгиня Гагарина смотрелась как деревенская простушка.

— Выпьем вина, — севшим голосом предложил я.

Луиза не возражала. Она, как козочка, пропрыгала к столу, схватила бутылку кларета и налила в бокал красно-розовое вино. Потом занялась шампанским.

Не зная, как себя вести, я расстегнул преображенский мундир и прошел к столу.

Сел. Взял высокий бокал с вином и поиграл с ним, заставляя легкое бордо проявить аромат. Склонился, чтобы понюхать. Кларет отдавал ягодами, травами и свежестью, если так можно говорить о вине.

Дождался, пока Луиза себе нальет.

Мы молча чокнулись, сделали по глотку.

Девушка развалилась рядышком на стуле, приняв самую выигрышную, по ее мнению, позу. Начала ублажать меня сплетнями.

— Ты знаешь мою соперницу, эту задаваку Вальвиль? Она, мне передали, имела наглость утверждать, что лишь одна способна сорвать возглас «Фора!» у русской публики, что мое время прошло.

— Ты вне конкуренции, дорогая.

Будто не услышав моих слов, Луиза с жаром сказала:

— Тем слаще мне было услышать, что с ней приключилось из-за тебя.

— Из-за меня?

— Да! Ты же приказал, чтобы дамы при виде твоей кареты выходили из своей и кланялись.

— Что-то такое припоминаю. Хотя не уверен.

— Приказал, приказал, — потрясла головкой Луиза. — И вот едет Вальвиль на извозчике, навстречу твоя карета. Просит ямщика остановиться, чтобы исполнить поклон. А тот, одурев от страха, возьми да погони лошадей во весь опор. Она кричит: «Стой!» Лупит его по спине. А он ни в какую! Знай себе настегивает. И что же ты думаешь? Пролетая мимо твоей кареты, Вальвиль кричала во все горло: «сир, это не моя вина, это не моя вина!»