Насчет вырванного французского хвоста я погорячился.

Боске! Непоколебимый Боске! Он не мог так просто стерпеть унижение и потери пяти батальонов. И захваченных на позициях пушек.

Храбр как Боске. Так о нем говорили в Париже. А у нас бытовало «храбр как Граббе». По крайней мере до тех пор, пока этот самый Граббе в 39-м не угробил половину войска при штурме аула Ахульго в мясных штурмах.

Теперь пришел черед мясного штурма по-французски. Артиллерия, особенно британцев с гребня Сапун-горы, стреляла вяленько — сказывалась нехватка пороха. Так что только пуля и штык. Вперед, сыны Франции!

Боске быстро стягивал резервы.

Небо над бухтами еще окрашивалось россыпью звезд, а на востоке уже розовели вершины Сапун-горы. Но ее подножие по-прежнему скрывал непроницаемый мрак.

В многочисленных низинах, овражках и ущельях наступала, похрустывая морозной коркой от инея, русская пехота, почти незаметная сверху.

Передовые отряды французов то откатывались назад, то бросались в штыки, откидывали противника и снова пятились, уступая превосходящим силам. Прицельному огню из штуцеров мешали заросли кустарников и, что существенно важнее, недостаток света и клубящийся туман. Палили наугад.

Русские не захватили 1-ю параллель целиком. Лишь прорвали несколько участков и там закреплялись. Ворочали тяжеленные чурбаки по плечо с вбитыми в них фальконетами, чтобы огрызнуться картечью, если французы полезут. Перекидывали мешки с землей, чтобы укрепить траншеи с тыла. Ждали подхода своей артиллерии. Но она задерживалась.

Перед ними возвышались Суздальские высоты — место, где в октябре погибли тысячи русских и британцев. Оттуда надвигалась темная масса, бряцающая сталью, издававшая шепотки, кашель, проклятья.

— Это зуавы, — послышались тревожные возгласы.

Еще недавно атакующий вал русских захлестнул неглубокие окопы, укрепленные плетенками из лозняка, и обрушился на оставшихся без пехоты артиллеристов. Те отбивались чем попало — саблями, банниками, шестами, камнями, голыми руками. Их перекололи быстро — за две-три минуты.

И вот пришел час расплаты.

— Пли!

Вверх по склону полетел рой свинцовых «приветов».

Темная масса ответила стонами и руганью. Все отчетливее зашевелилась, как огромный слизень, сползающий с склона, и вскоре в сумерках проступили густые шеренги, а следом и мелкие детали — кепи, башлыки, серо-синие шинели, красные брюки. Не шаровары! Это были не зуавы, а линейная пехота.

— Пли!

Русский залп почти в упор вызвал короткое замешательство, но порыв он не удержал. Колонна наступающих перекатилась через траншею, почти не заметив сопротивления, под торжествующие крики понеслась дальше, подобно горному селю, уперлась в подходившие резервные русские полки, и…

Ее встретил ураганный огонь. Смертоносный.

Русские ружья стреляли недалеко и плохо. Их часто сравнивали со стреляющей палкой. Но на близкой дистанции опытный солдат, привыкший к своему оружию, заботившийся о нем, понимая, что от этого зависит его жизнь, стрелял не хуже «алжирцев», победителей берберов.

Убитые и раненые французы валились пачками, устилая землю в два-три ряда. Уцелевшие, побросав оружие, бросились наутек.

Барабаны забили атаку.

Пришел черед русских торжествовать. Выставив штыки вперед они бросились в сторону 1-й параллели, где столкнулись со свежими шеренгами линейцев.

И все повернулось вспять.

И снова повторилось.

Полтавцы против линейных батальонов. Кременчугцы и волынцы против зуавов. Прилив-отлив, вперед-назад. Час, другой…

— Невозможно описать всех ужасов, что выпали на долю нашим полкам, штурмовавшим первую параллель. Это была «Синопская резня», только на суше, — рассказывал мне полковник Герштенцвейг, посланный наблюдателем в отряд Хрулева и принявший участие в атаке. — Трупы товарищей валялись под ногами, и через них приходилось прыгать, чтобы добраться до противника. Иной раз и карабкаться по горам трупов. И не только, — его голос сорвался. — Снизу часто раздавался слабый зов о помощи. Топтать наших, тех, кто нуждается в помощи? Вот когда стало по-настоящему страшно, и это бессилие против сложившейся ситуации, вопиющей, противоречащей всему святому, могло побороть одно только мужество. Сцепив зубы, заткнув мысленно уши, мы шли вперед.

Александр Данилович, сухощавый, пышноусый, всегда высоко державший голову, будто усох, сник, хотя в бою отделался всего парой царапин.

Ладно он, понюхавший пороха только в Венгерском походе, напоминавшим не войну, а визит в холерный барак. Вот кто меня удивил, так это улан Гербель, успевший хлебнуть лиха в дагестанской «сухарной экспедиции» князя Воронцова.

— Видит Бог, на Кавказе было легче, — серое лицо полковника сжалось от потрясения. — Я был в Дарго, в минуту роковую, когда казалось, что еще чуть-чуть, и все рухнет. Но там кровавую картину скрывали лесные чащи. Мы не видели деталей. Сейчас я понял, что так легче. Здесь же все как на ладони. Куда не кинь взгляд, стихия боя — беспощадного, бескомпромиссного, бесчеловечного. Я видел, как один французский офицер вцепился зубами в лицо нашему. Молоденькому прапорщику — только-только, наверное, получил чин. Красивого, как красивы все юноши, в ком живет надежда на прекрасное будущее. Ему откусили нос.

Мне надоело слышать эти сопливые причитания.

— Вы видели место, откуда можно разглядеть в деталях творящееся на Сапун-горе?

— Да, — очнулся Гербель. — В полуверсте от Троицкой балки есть возвышенность, с северного склона которой, укрытого от вражеской артиллерии, можно различить детали.

— Едем!

Большой конной кавалькадой мы спустились к плашкоутному мосту через Килен-бухту. По нему двигались батальоны резерва, а навстречу сплошной вереницей одноконные полуфурки вывозили раненых с перевязочного пункта.

Я окликнул возчика-фурлейта:

— Много хирургов на пункте?

— Человек пять, хватает, но и без дела не простаивают, — испуганно таращась на нашу группу, запинаясь на каждом слове, ответил обозник.

Отлично! Не подвели люди Пирогова. Мы учли опыт Инкермана, когда на самых тяжелых направлениях катастрофически не хватало врачей.

Поймав паузу в потоке, смогли переехать мост, но ускориться дальше не вышло. Флигель-адъютанты хотели расчистить дорогу от медленно бредущей пехоты, но я сразу их остановил.

— Присутствие войск впереди важнее моего желания удовлетворить любопытство. Двигаемся в общем потоке.

Причина задержки вскоре стала ясной. От Саперной дороги вверх уходили тропки, протоптанные и пробитые кирками. Быстро двигаться по ним затруднительно, вот солдаты и плелись.

Мы приняли в сторону от тропы, доверившись лошадям.

— Смотрите, тюльпаны!

Я озадаченно повернул голову на холм справа и не поверил своим глазам. Его покрыл желтый цветочный ковер. Подумать только — в феврале!

Весна на подходе. Здесь, на юге, она наступает вдруг, без таяния сугробов и веселых весенних ручьев. Вовремя мы подсуетились с атакой. Еще немного, и к союзникам вернулась бы бодрость духа. Особенно к апатичным англичанам, переносившим холода и перебои с выпивкой труднее, чем французы.

— Как стонали раненые, слушать противно, — послышался чей-то капризный голос за спиной. — Точно как бабы. Наслышался воплей и причитаний в октябре, когда сопровождал великих князей. Им тоже не понравилось…

Я резко развернулся в седле, высматривая болтуна.

— Кто таков?

— Панаев, Аркадий Александрович, раньше был порученцем при Меншикове, прикреплен им к их императорским высочествам, — подсказал пришедший в себя Герштенцвейг.

— Послушай, подполковник, нам стоит молится на солдатские раны, а не смеяться над страданиями, — громко, чтобы все слышали, отчитал наглеца. — Немедленно отправляйся вперед, найди любую роту, оставшуюся без офицера, и веди ее в бой.

— Роту? — удивился штаб-офицер.

— Большего тебе поручить не решусь. Давай, марш-марш!

Панаев умчался как наскипидаренный.