Нервы как канат. Во рту Сахара. В животе ледяной осколок.

— Император на борту! — взвился истерично-напряженный голос дежурного офицера.

Катастрофа! Сигнал «Большой сбор» не подан. Экипаж не построен, как и почетный караул. Оркестр не гремит «Встречный марш».

— Всем — оставить! Заниматься своим делом! Где Нахимов? — шумнул я, предупреждая панику на корабле.

— На шканцах, Ваше Императорское Величество! Я провожу!

Встречавший меня Нахимов выглядел не лучше меня. Обычно спокойное и строгое его лицо стягивала хмурая гримаса, словно морщинистый осенний лист. Он вымученно улыбнулся, сутулясь больше обычного. От него буквально пахло ожиданием.

Холодное февральское солнце выглянуло из-за туч, и его лучи, проскользнув сквозь такелаж, расчертили палубу, карронады и людей на квартердеке, словно накинув на них рыбацкую сеть. В этих полосатых тенях стоявшие возле адмирала по стойке смирно офицеры и матросы-вестовые выглядели как группа захваченных в плен заговорщиков.

Нахимов потребовал, чтобы нас оставили одних. Шканцы опустели.

— Не знаю, чем себя занять. Путаться под ногами у генералов — дурная затея, — честно признался адмиралу. — Хочу подняться на марсовую площадку линкора, чтобы глянуть, как там дела на высотах.

— Собачья площадка не место для императора, — буркнул Нахимов, но тут же осекся. — Простите, Ваше Величество.

— Слазим? Вспомнишь гардемаринские времена?

Адмирал уже знал, что спорить со мной бесполезно. А намекать на физическое состояние царского тела, соответствующее возрасту, попросту бестактно и опасно. Хоть и справедливо. Я немного похудел и уже не нуждался в утягивающей живот повязке, но ноги все равно оставались слабым местом, и это было заметно со стороны.

И тем не менее он нашел, чем меня убедить.

— Ваше Величество! Марсовая площадка хорошо если в 20 саженях от уровня моря. Высота только ущелья Килен-балки в полтора раза больше. А Казачья и Суздальская горы еще выше. Вы просто ничего не разглядите. Разве что Саперную дорогу.

Вот же напасть! Хорошо хоть дураком не обозвал! И чего, спрашивается, тогда приперся?

— Взгляните на эту карту, государь, — предложил Нахимов и повернулся к столику возле 24-фунтовой карронады.

Я последовал его совету, с интересом разглядывая карту в коричнево-бежево-голубых тонах.

Штрихами разной толщины и рисунка выделялось, где склон крутой, а где пологий. Названия выписаны не без изящества, каллиграфическим почерком. Четко прочерчены дороги и тропинки, со всеми изгибами и поворотами. Поселки изображались в виде черных прямоугольников, закрашенных частой диагональной линией.

Не хватало только отметок с указанием высот.

Особенно меня заинтересовала голубая штриховка между водоканалом, протянувшимся у самого подножия Сапун-горы и Черной речкой. То, что войскам перед подъемом на гору придется пересечь два водных препятствия, я знал. Но проходима ли узкая долина Черной речки?

— Это же заболоченный участок, да? — ткнул в нужное место на карте.

— Совершенно верно. Однако ж таковым он станет недели через две, когда в горах резко стает снег и Черная речка выйдет из берегов.

— Успокоил, — выдохнул я.

— Нам бы эта карта не помешала в октябре, при Инкермане, — в голосе Нахимова прозвучала обида. — В Севастополе, увы, такой карты не нашлось, она оказалась в единственном числе в Петербурге. Мы ее просили у военного министерства, но она поступила на следующий день после сражения.

Он уловил мой скептически-насмешливый взгляд и смешался. То, что армию оставили без карт, это трындец еще тот, но флотские без подробных планов окрестностей своей базы — это ж ни в какие ворота не лезет. Моряки без карты — как пираты без клада. Как юный мичман без понтов. Как… Короче, оксюморон.

Нахимов замер, не зная, что сказать. Ждал, что я начну глумиться?

О, нет!

Не заслужил!

Карты не было? Так с Меншикова нужно спрашивать, что вовремя не обеспечил все, что нужно для обороны.

Нахимов и Меншиков. Два адмирала. Два полюса николаевской эпохи. Душа обороны Севастополя и его призрак.

Один — скромный пахарь моря, но вечный победитель. Даже в посмертии.

Другой, обласканный, засыпанный наградами, за четверть века не выиграл ни одного морского сражения. Этакий профессор по совокупности, а не за гениальный научный прорыв. Любимчик императора. То есть конкретная отрыжка самодержавия.

В этом выборе — весь Николай. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Есть еще вопросы, почему мне не нравится персонаж, в чьем теле нахожусь?

Чтобы сгладить неловкость, я склонился над картой, еще раз прогоняя через себя план будущего сражения.

Вот она, пятикилометровая Килен-балка — от Килен-бухты до подножия Сапун-горы. Рассекающая позиции союзников на части, из-за чего корпус Боске и английские позиции за ним могли подкрепляться резервами и снабжаться только по хребту Сапун-горы. Это ущелье, переходящее в овраг, топкое, заваленное снегом, сейчас, в конце зимы, было практически непроходимо. Можно не опасаться удара во фланг наступающим войскам.

Оценил и выгоды, даруемые нам Саперной дорогой. Отличная рокада, только нужно Инкерманский мост восстановить. В данный момент саперы должны от нее прокладывать тропы в сторону Сапун-горы, кирками ровняя каменистую почву.

— Вы видите, государь, — привлек мое внимание адмирал, кивая на карту, — что возвышенности и горные хребты перекрывают нормальный обзор практически с любой точки.

Что ж, очень наглядно. Мне оставалось только чертыхаться. И извиниться, что отвлек.

— Ваше Величество! В октябре на Инкерманских высотах пытались устроить наблюдательный пункт. Тщетно. Куда разумнее ночью подняться на крышу Лазаревских казарм. Возвышенность, три этажа. Оттуда будет видно лучше всего, — подсказал адмирал и уточнил: — Не бог весть что, но хоть что-то.

— У тебя все готово?

— Все! Надеюсь, ночью нам представиться случай показать, как выросло взаимодействие армии и флота. Огонь откроем по сигналу Хрущева. Особые надежды возлагаю на бомбические орудия на гондеке, — он увидел недоумение в моих словах и пояснил: — Нижняя орудийная палуба.

— Хорошо! — кивнул я.

— Можно вопрос?

— Да.

— Почему в лагерях союзников никак не отреагировали на нашу суету? Ее трудно не заметить.Мне почему-то кажется, что вы знаете.

— Всему свое время, Павел Семенович. Я ответы имею в виду, — дал понять, что не все так просто.

Туманно, конечно, но не посвящать же адмирала в подробности операции Липранди-старшего. Она увенчалась полным успехом, но игра продолжалась. Писарь Яковлев пока на свободе, и кто знает, кого мы через него сумеем подцепить на крючок?

Нахимову и этого намека хватило. Хмурое выражение на его лице сменила слабая улыбка. На щеках появился румянец. Он даже как-то распрямился, будто вырос.

Догадливый!

Я отбыл восвояси с уверенностью, что посещение «Чесмы» дало хоть какой-то положительный результат. Поднять настроение адмиралу перед битвой — это дорогого стоило.

Чем же себя-то занять? Как унять тревогу?

Это было так странно — гнать к дню «Д» во весь опор и словно замереть в прыжке, понимая, что твое приземление на ноги от тебя не зависит.

Не нашел ничего лучшего, как отправиться в расположение войск Хрулева, которые двинутся к Килен-балкским высотам глубокой ночью. Поддержать.

Вроде, оно и правильно, но люди отдыхали, высыпались впрок, кашеварили, молились, причащались. А тут я — ура, царь с нами! Какой уж тут отдых.

Время тянулось как резина.

Наступил вечер.

Затем ночь.

На город упала тьма, и лишь свет луны падал на погруженное во мрак плато. Хоть так, хоть какое подспорье Бутырскому, Камчатскому и Полтавскому полкам Хрулева, в этот момент выдвигавшимся на позиции.

И многим другим, которые пришли в движение на десятикилометровой дуге от крайней точки бухты севастопольского рейда до Федюхиных высот.