— С новой батареи ироды палят, — бросил кто-то мимоходом, и его слова повисли в воздухе, никому неинтересные.

— На Северную! Кому на Северную⁈ — этот крик зазывалы-перевозчика вызвал больше внимания, чем сообщение о «новой батарее».

Я разное ожидал увидеть, но только не это хладнокровие на грани равнодушия к происходящему вокруг. Даже прибытие адмиральского катера прошло незамеченным — осажденный город привык к визитам начальства с другой стороны бухты, втянулся в войну, как перчатки поменял.

Плотной группой, практически инкогнито, мы поднимались к небольшой площади, лавируя между отдыхавших серых солдат и брошенного военного имущества — пушечных станков, ржавых ядер, зеленых зарядных ящиков, пехотных козел.

И вдруг все изменилось.

Меня узнали.

Словно электрическая искра пронеслась от пристани в сторону Дворянского собрания, превращенного в госпиталь.

— Царь!

Радостно подалась навстречу разномастная толпа, и столько воодушевления засветилось на лицах, что я почувствовал, как освобождается от зажима душа и отлетает страх сделать неловкость или ненароком обидеть.

Не зря я здесь, совсем не зря. Защитникам Севастополя мой визит как бальзам на сердце. Не забыл о них монарх, вот он, с нами. Готов разделить тяготы непростого военного бытия. Подарить надежду, что все не напрасно. Раз сам приехал, значит теперь дело пойдет.

В этом порыве читалось и понятное любопытство. Жадно вглядывались в мое лицо, ловили в нем оттенок неудовольствия, тревоги, неверия. И задавались вопросом, когда же их бросят в последний смертный бой.

— Ваше Величество!

Люди расступились, и я увидел, как ко мне торопливо, но ровно и уверенно печатая шаг, приближался сутулый морской офицер в белой не по сезону фуражке и темно-зеленом парадном сюртуке с золотыми эполетами и длинными рукавами, в которых прятались ладони. Он неловко прижимал локтем к боку мешавшую ему круглую чашку небольшой сабли в черных ножнах, отделанных медью.

Нахимов!

Узнаваемая щеточка усов, зачесанные вперед волосы на висках, суровый умный взгляд. А сабля — это же знаменитый синопский трофей, клинок турецкого адмирала Осман-паши!

Вице-адмирал четко, без пафосных жестов вытянулся, отдал честь, качнулся вперед, чтобы поцеловать руку.

Я опередил его и крепко обнял. И поймал себя на мысли, что язык не поворачивается тыкать. А придется…

— Имею честь доложить… — смешавшийся Павел Степанович попытался отрапортовать.

— Потом! Поздравляю тебя адмиралом и моим генерал-адъютантом! — я вложил в руку Нахимову аксельбант, изъятый у Меншикова. — Извини, ваше высокопревосходительство, но с адмиральскими эполетами придется погодить. Скоро приедут вместе с моей свитой из Петербурга. Я ее на недельку опередил.

Павел Степанович отреагировал сдержанно, как человек, на чьих плечах оборона важнейшего города. Все остальное являлось для него второстепенным.

Что ж, мне и в этом есть чем его уважить. Моим планом, как досрочно снять осаду!

Новоиспеченный адмирал затащил меня в свой частный дом, одноэтажный, отделенный от улицы чугунной решеткой. Усадил в любимое кресло под картиной с фрегатом «Крейсер». Отдал распоряжение Кузьме, своему вестовому, сообразить чай и какую-нибудь закуску.

Этот Кузьма был предан адмиралу до фанатизма, ловил каждое слово и часто выполнял роль порученца. А уж как блестели скромные комнаты — ни пылинки, ни соринки, медяшка надраена, полы натерты. Одним словом — флотский порядок.

Вестовой быстро притащил небольшой самовар, чашки, сахар, баранки, матросские сухари и кусок кулебяки, прикрытый полотенцем. Хотел выставить и бутылку рома, но Нахимов предостерегающе показал глазами: убери!

— Скромно у меня с разносолами, — оправдываясь, вымолвил адмирал. — Не треплю роскоши и излишеств.

— Все нормально. Я и сам такой, ты знаешь. Смотрю, дом не пострадал во время октябрьской бомбардировки, — порадовался я за адмирала.

— Думаю под раненых его отдать. Редко здесь бываю. Чаще ночую в 4-м флотском экипаже, где мой штаб.

— Тоже уцелел?

— Сам город не особо зацепило, больше досталось оборонительной линии. Там же погиб мой друг Володя Корнилов, — безэмоционально рассказывал Нахимов. — Густой черный дым застилал горизонт, а земля тряслась как при извержении вулкана. Помпеи уничтожил пепел, а нам достался чугун. Ядра летели так плотно, что сталкивались в воздухе, а на землю ложились как галька у линии прибоя, с трудом найдя свободное место.

— То есть кварталам не досталось? — уточнил я.

— Залетало и туда, — вздохнул адмирал. — На Большой Миллионной бомбами побило крыши и стены, а что уцелело, солдаты с моего разрешений растащили. На обустройство землянок.

Я понимающе закачал головой:

— Тут ты целиком прав. Если отстоим крепость, дома восстановим.

— Отстоим! — уверенно заявил Нахимов. — Костьми лягу, но Севастополь не отдам. Я уже в склепе место себе приказал приготовить — рядом с Корниловым.

У меня по спине пробежали мурашки.

Адмирал не соврал, все так и есть. Одного он не знал: могила вот-вот достанется другому. Истомину. Которого я собирался вытащить из Севастополя.

Пришлось пальцем погрозить.

— Странные у тебя методы поднимать обороняющимся настроение.

— Пусть все знают, что меня даже мертвым отсюда не убрать, — насупился адмирал. — А что, нужно было, как Менщиков, приказать пушки заклепать? Ведь десятки попортили после Альмы. До сих пор на берегу бухты валяются.

— Правда? — заинтересовался я. — Вот и дашь свою оценку действиям светлейшего, когда в судной комиссии его дело будешь рассматривать.

Я коротко ввел адмирала в суть происходящего, в мои последние решения. И про арест Меншикова, и про планы нового сражения.

В его глазах разгоралась надежда, сперва робкая, потом все более смелая. К столь резким переменам он отнесся с воодушевлением.

Но непросто ему было быстро переломить себя. Он, человек огромной внутренней силы, каждый день рисковал жизнью, объезжая редуты в парадной форме, как положено по Морскому Уставу. Отказывался надевать солдатскую шинель, как будто себя уже приговорил и каждый новый прожитый день считал за подарок.

— Нет, Павел Степанович, ты мне эти мысли брось. Место он себе в склепе приготовил. Кто флот будет поднимать после войны?

Нахимов коротко доложил обстановку.

Союзники, не решившись на штурм после Инкермана, приступили к планомерной осаде. Действовали четко по учебнику. Возводили все ближе и ближе к нашим позициями ложементы, размещая в них стрелков. От них зигзагами пробивали апроши, чтобы возвести новую линию траншей.

Копали и минные галереи. Одну такую уничтожили буквально на днях благодаря противоминным работам.

К удивлению интервентов, Нахимов ответил активной окопной войной. Линии обороны крепости постоянно росли вширь. На угрожаемых направлениях появлялись наши траншеи и люнеты, и часто такое движение навстречу противнику завершалось кровопролитными схватками с участием нескольких полков. А мелкие вылазки охотников случались каждую ночь.

Активничали одни французы. Британцы отсиживались на своих позициях. Время от времени их застигали спящими в траншеях. И перебежчиков от них хватало.

— Если сейчас бить крепко, то только по «англичанке», — согласился со мной Нахимов, вызвав у меня усмешку.

Ха-ха, англичанка! Интересно, не из-за килтов ли шотландских гвардейцев солдатская молва так окрестила гордых подданных королевы Виктории?

— Мы с Иваном Михайловичем, хотели бы посмотреть на позиции этой дамы, — кивнул на Лабынцева, вызвав у него смешок.

— Исключено! — замотал головой угрюмо-сосредоточенный Нахимов, не поддержав шутки. — Это очень опасно. Пусть даже сейчас артиллерийские дуэли свелись к минимуму, но штуцерники садят постоянно. Мне не хочется войти в историю как адмирал, который, не успев получить новые эполеты, допустил гибель верховного вождя.