— Рано еще. Ему неделю минимум готовиться к штурму, — удивились генералы. — Если и был от него нарочный, то в главной квартире.

Не стал им объяснять, что все не так. Лишь сообщил:

— Поутру отправляюсь в Севастополь. Что меня там ждет?

— Ваше Величество, после ряда поражений в войсках наблюдается спад веры в силу Империи. Но с вашим, государь, появлением все изменится, — льстиво заявил генерал от инфантерии и старший брат князя Михаила Горчакова, Петр.

У меня к нему было много вопросов. Его известная нерешительность и нераспорядительность стали притчей во языцех. От сильной взбучки его спасало лишь то, что мне не хотелось сейчас конфликтовать с сильным кланом Горчаковых. От князя Михаила зависела скорая переброска остатков Южной армии в Крым, а их дальний родственник Александр Михайлович занимал ключевой пост посла в Вене.

— Этот, как ты выразился, спад веры причина тому, что за зиму не воспользовались бедственным положением неприятеля?

— Всем известна осмотрительность нашего командующего.

Генералы дружно закивали. По глазам видно — списали Меншикова, ждут его неизбежной отставки и гадают, кто на его место. Прибытие со мной Лабынцева смутило, но не особо. Не было еще случая, чтобы генерал-лейтенанты полными генералами командовали.

Только вы, черти, не знаете: у меня на каждого из вас папочка в голове. Все знаю — кто пьяным командовал, кто проворовался, кто глуп как пробка, кто ради карьеры ни соседа, ни своих подчиненных не пожалел. И кто пулям не кланяется, солдат берег, за Отчизну душой горел — тоже знаю. Я подготовился.

Одно плохо: нет у меня под рукой гениев войны. Меншиков мастерски избавлялся от неудобных генералов, а от способных — в первую голову.

— Осип, — кликнул слугу, — заноси!

Иванов появился в зале с небольшим мешком. Бесцеремонно раздвинул генералов и постелил на пол рогожку. Высыпал на нее содержимое мешка.

Глазам удивленных генералов предстала малоприятная картина — груда заплесневелых солдатских сухарей. Впрочем, не особо они впечатлились. Ну груда, ну сухари — эка невидаль.

— По дороге прихватил, — пояснил я. — На пробу. Из первого попавшегося на подъезде к Бахчисараю обоза. Вот такой дрянью вы кормите своих подчиненных. Не стыдно?

— В декабре князь Меншиков арестовывал на неделю с исправлением должности Управляющего Симферопольской продовольственной комиссии и Обер-провиантмейстера, — испуганно захлопал глазами Семякин, выворачивая голову, чтобы расслышать мои слова. Он не слышал один ухом после контузии и даже выпросил у Николая разрешение носить фуражку вместо каски.

— Помогло?

— Никак нет.

— Константин Романович, ну не тянешь начальника штаба, так и признай.

— А что я? — огрызнулся генерал. — Вопреки требованиям «Устава для управления армиями в мирное и военное время» от 1846 года князь лишь меня назначил, адъютантов и канцелярию. Штаб как такой отсутствуют.

— У вас много что отстутствует. В том числе, порядок в медико-санитарной части. И не нужно мне тут заливать, что во всем Меншиков виноват. В ходе Инкерманского сражения бросили раненых. Своих солдат! Перевязочные пункты — всего два — подготовили из рук вон плохо. Тысячи людей с тяжелейшими ранами сутками лежали под открытым небом, так и не дождавшись минимальной помощи.

— Это все Данненберг! — возмутился Горчаков.

— Молчи уже, Петр Дмитриевич! Вы все дружно выставили Данненберга козлом отпущения, но к тебе очень много вопросов, — я придавил генерала фирменным николаевским взглядом, и он стушевался. Крыть-то нечем.

24 октября русские войска атаковали позиции англичан на Сапун-горе. Успех нам сопутствовал. В ходе ожесточенных боев англичане были фактически разбиты. Но тут им пришли на помощь французы Боске, силы которого должен был сковать отряд Горчакова. А наш генерал ограничился лишь демонстрацией. Боске, раскусив его намерения, бросил в бой отборную пехоту зуавов. Сражение было проиграно.

— Ладно Инкерман, но что потом? Почему не воспользовались критическим положением союзников после ноябрьской бури? Где регулярные вылазки против коммуникации, связывающей Балаклаву с лагерем союзников? У нас казаки закончились?

— Командующий не счел нужным… — принялся толдычить Горчаков, и его поддержал энергичным мычанием барон Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен. Оба старички, оба полные генералы. И оба — полные ничтожества.

— Молчать! Ты, Петр Дмитриевич, — генерал от инфантерии, а ты, барон, — генерал от кавалерии. Как вы не нашли в себе мужества направить адмирала на путь истинный, как подобает сухопутным военачальникам? На вас вины не меньше, чем на нем! Если не служебной, то моральной.

Я обвел тяжелым взором всех генералов.

Застыли в молчании, не смея сказать ни слова. Заранее знали, что раздачи слонов не избежать. Если самым старшим прилетело, то и остальным несдобровать. В глазах у всех читалось одно — Господи, пронеси!

Бросаясь обвинениями в адрес генералов, я прекрасно отдавал себе отчет, что главный виновник — Николай. Это он превратил их в такие пустоцветы. Старшие генералы прошли Отечественную войну и все кампании последних тридцати лет. Переходили Дунай и Балканы, брали Карс и Эриван, штурмовали Варшаву.

Когда все треснуло, что на это повлияло, что император сделал не так? Когда слишком много воли дал строевому командованию?

Иногда мне казалось, что погибни Николай в Грузии в 1837-м, когда его коляска чуть не сорвалась в пропасть, и он вошел бы в русскую историю царем-победителем, как лучший монарх.

Он так мечтал возвеличить Россию и все похерил. Все!

Я тряхнул головой. К черту сантименты — работать надо.

Тут ломать ничего не надо. Нельзя сломать то, чего нет. Все предстоит строить с нуля. Лишь бы не путались под ногами.

— Ваши высокопревосходительства! — обратился я к Остен-Сакену и Горчакову. — От руководства войсками отстраняю. Вот мое решение. Вместе с адмиралом Нахимовым образуете временную военно-судную комиссию. И рассмотрите в ускоренном порядке следующие дела…

Остен-Сакен, закатив глаза — того гляди хлопнется в обморок, — выдавил:

— Пал Степаныч не адмирал…

«Просил подкреплений, а меня подкрепили ерофеичем», — зло сострил про Остен-Сакена Меншиков. Честный, принципиальный и… пустой как барабан. Вся оборона Севастополя держалась исключительно на Нахимове.

— С сегодняшнего дня — адмирал! — отрезал я. — Итак. Вам поручается рассмотреть дело князя Меншикова и вынести вердикт: виновен ли он в преступном небрежении своими обязанностями? Не замышлял ли предательства сдать Севастополь? Отчего создал неразбериху в управлении войсками? Почему упустил столько возможностей, несмотря на мои неоднократные понукания действовать решительно?

В таком суде не было ничего необычного. Вспомнить хотя бы дело Александровского Комитета о раненых. В 1853 году там вскрылись страшные злоупотребления, многолетнее воровство денег у инвалидов войны, фальсификации документов. Главный фигурант, некто Политковский, выкрутился, скончавшись от скоропостижного разрыва сердца. В итоге, под суд пошел весь Александровский комитет, составленный из старых адмиралов и генералов. За недогляд.

Легко отделались, если честно. С командующим Крымской армией будет иначе.

Поручая Горчакову и Остен-Сакену судебную расправу над Меншиковым, рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев.

Во-первых, вышибая их из командного звена переводом в военный суд, расчищал поляну для Лабынцева. Руководство Крымской армией нуждалось в серьезном обновлении, а это процесс сложный, чреватый вспышкой борьбы разных кланов. Меньше всего мне было нужно, чтобы сейчас начались дрязги, подсиживания, интриги, постоянные ссылки на старшинство.

Во-вторых, расправиться с неугодным Меншиковым руками его подчиненных — это же гениально! Землю будут рыть, чтобы его закопать и тем самым обелить свое имя в глазах потомков. Мне требовалось избавить Россию от светлейшего князя, про которого умница Кони напишет: «Меншиков был храбр в защите крепостного права и застенчив с неприятелем». Тем легче будет потом проводить освобождение крестьян.