— Предварительную?

— Окончательная будет, скорее всего, в Тегеране. Там уже буду присутствовать и я. Если договоритесь в Квебеке.

— Иосиф Виссарионович, я не отказываюсь, но не устану повторять. Я не дипломат.

— Когда я начинал революционную борьбу, тоже не думал, что придётся руководить самой большой в мире страной. Однако руковожу. Или ты так говоришь, чтобы заранее соломки подстелить? — Сталин остро взглянул на Максима. — На случай неудачи? Я, мол, предупреждал, что не дипломат.

Максим смутился.

— Нет, конечно, — пробормотал он. — Просто…

— Просто нужно делать то, что тебе поручает партия, правительство и советский народ в моём лице, — отрезал Сталин. — Мне лучше знать, получится у тебя или нет. Получится! Со всем остальным получается и сейчас получится. К тому же отсебятину нести не придётся. Во-первых, рядом с тобой будет наш посланник в Канаде Фёдор Гусев. Молодой, но хваткий. Из крестьян. Молотов его хоть и ругает, но доверяет, а это о многом говорит. Можешь на него положиться, подробные инструкции Гусеву даны. Сам тоже получишь чёткие инструкции. Вот их с Гусевым и держитесь.

— А если придётся импровизировать?

— Значит, импровизируй! В рамках инструкций. Запомни главное. Мы не просим. Мы предлагаем поучаствовать. Как союзники. Не захотят — всё будет наше. Вплоть до Гибралтарского пролива.

— Да ладно, Иосиф Виссарионович, — сказал Максим, втягиваясь в разговор. — Зачем нам Франция с Испанией? Как сказал бы на это господин Черчилль, не великоват ли кусок? Да и Италия… Хотя я намекал сицилийским мафиози на возможное сотрудничество в будущем.

— И как они отнеслись? — спросил Сталин.

— С интересом.

— Италия нам точно не нужна, — сказал Сталин. — К тому же, там вскоре собираются высаживаться те же американцы. Вот и пусть высаживаются, мешать не будем. Даже поможем. Через тех же твоих мафиози.

— Они не мои, — возразил Максим. — Они свои собственные.

— Какая разница, — сказал Сталин. — Главное, они сейчас на нашей стороне. Значит, нужно их использовать. Франция с Испанией — лишнее, ты прав. Обойдёмся. Но американцы с англичанами этого не знают. Так что пусть боятся. Боятся и торопятся. Чем скорее откроют Второй фронт, тем меньше погибнет советских солдат. А больше нам ничего и не надо.

— Если не считать Восточной Европы и Германии, — сказал Максим.

— В правильном направлении мыслите, товарищ Седых! — похвалил Сталин. — А говорите — не дипломат и не политик.

— Приходится учиться, — засмеялся Максим. — Слава Богу, учителя у меня хорошие.

И снова железное брюхо «личного» Ли-2 и долгий перелёт через всю страну, Берингов пролив и Аляску в Канаду.

Хорошо хоть за это время Максим озаботился придать самолёту больше комфортабельности. Салон утеплили, шумоизолировали, поставили удобные кресла, которые при необходимости раскладывались и превращались в кровать, и даже устроили небольшую кухоньку. Улучшили туалет. К экипажу по настоянию Максима прибавились две стюардессы. Летать сразу стало гораздо удобнее.

Так что с трапа самолёта в Квебеке Максим сошёл отдохнувшим и хорошо выспавшимся.

Его встречали. Внизу, у трапа, стояли две машины: роскошный «бьюик» вишнёвого цвета и четырёхдверный голубоватый «форд» прошлого года выпуска.

Возле «бьюика» курил средних лет мужчина с длинным холёным лицом, одетый в хороший костюм и с шляпой на голове.

Возле «форда» стоял в свободной позе посланник СССР в Канаде Фёдор Гусев (Максим узнал его по фото). Еще довольно молодой человек с широко расставленными внимательными серыми глазами, чуть выпяченной верхней губой и глубокими ранними залысинами.

Длиннолицый и Гусев подошли к трапу почти одновременно.

Но Гусев всё-таки чуть раньше.

— Здравствуйте, Максим Алексеевич, — скупо улыбнулся Гусев, протягивая руку. — Я — Гусев Фёдор Тарасович.

— Очень приятно! — Максим широко и обаятельно, как умел только он, улыбнулся и крепко пожал протянутую руку. — Мне говорил о вас товарищ Сталин. Будем работать вместе.

— С радостью, — сказал Гусев.

Длиннолицый представился Чарльзом Смитом, личным секретарём канадского премьер-министра Маккензи Кинга, и предложил ехать в «бьюике».

При этом всем своим видом и тоном давал понять, что лично он считает своё поручение встретить и отвезти какого-то русского явным недоразумением и потерей драгоценного времени.

— Спасибо, — с хорошо рассчитанным холодком поблагодарил Максим. — Но я поеду с товарищем Гусевым. Если вы не возражаете, конечно. А вы нам покажете дорогу, хорошо?

И снова широко и обаятельно улыбнулся.

— Как скажете, — чуть ли не сквозь зубы процедил Чарльз Смит, бросил недокуренную сигарету на бетон, загасил её подошвой и, прямой, как палка, направился к машине.

Гусев усмехнулся и сказал негромко:

— Сбили спесь с господина секретаря. Один-ноль в нашу пользу. Поехали, Максим Алексеевич.

— Можно просто Максим и на «ты». Поехали.

— Тогда я — Фёдор.

Машину Гусев вёл сам. Пока ехали, постарался коротко ввести Максима в курс дела, но тот его остановил:

— Фёдор, смотри. Почти всё, что ты хочешь мне сказать о предстоящих переговорах, я знаю. И знаю очень хорошо. Я ещё в июле летал в Вашингтон и имел там предварительный и приватный разговор с Рузвельтом и Черчиллем. Ты в курсе?

— В курсе? — не понял посланник. — В каком курсе?

— Извини. В смысле, ты знаешь об этом?

— Да, мне сообщили, — кивнул Гусев. — Правда, без подробностей.

— Подробности, если хочешь, могу тебе рассказать, но как-нибудь позже. А если коротко, то я сделал им предложение, от которого невозможно отказаться.

— Понимаю, — снова кивнул Гусев. — Я слышал о том, кто ты на самом деле. До сих пор трудно в это поверить, но меня учили, что с фактами не спорят. Вот это твоё ' в курсе'… У нас так не говорят.

— Правильно учили, — сказал Максим. — Я действительно из будущего, но иногда об этом забываю, тогда разные словечки и выражения и выскакивают.

— Обалдеть. Слушай, извини, не могу удержаться от вопроса. Какая-то машина времени, как у Герберта Уэллса?

— И да и нет. Прототип межзвёздного космического корабля. Я его испытывал. Перенос во времени и пространстве — неучтённый эффект.

— Ничего себе… — посланник СССР в Канаде явно был потрасён до глубины души. — Так что, этот корабль теперь у нас? Ох, прости, это же государственная тайна, я не могу спрашивать…

— Расслабься, корабля нет, — сказал Максим. — Пришлось взорвать.

Гусев помолчал, осмысливая ответ. Потом осторожно спросил:

— Надеюсь, с пользой взорвал?

— Полк немецкой пехоты, — ответил Максим.

— Маловато, — вздохнул Гусев. — Но что есть, то есть. Главное, ты сам жив остался… Погоди, если ты из будущего, то получается знаешь о наших предстоящих победах. И не только о них! Это сильный козырь в переговорах.

— Есть ещё сильнее, — сказал Максим. — Но о нём тебе пока знать не нужно. Что касается наших предстоящих и нынешних побед, то я не просто о них знал. Я их тщательно подготовил. То есть, не я один, конечно, но тем не менее.

— Даже так?

— Даже так. Хотя понимаю, что хвастаться нехорошо.

— Но с фактами не спорят, да? — улыбнулся Гусев, и Максим снова отметил, насколько скупая у него улыбка. Словно этот человек точно знал, что запас улыбок у него ограничен и тратил их с большой бережливостью.

— Да, — подтвердил он.

— Тогда, о чём бы ты хотел узнать? — спросил Гусев. — Кстати, насчёт твоего сильного козыря. Ты, конечно, извини, но, думаю, это секрет Полишинеля.

— Вот как, — сказал Максим.

— Ага, — уже откровенно ухмыльнулся Гусев. — Всем известно, что президент США господин Рузвельт неизлечимо болен и не поднимается из инвалидной коляски. Полиомиелит. А тут вдруг начал ходить своими ногами, как будто ничего не было! Прямо как наш Илья Муромец, который тридцать три года на печи пролежал, а потом калики перехожие сделали его ходячим. Но Илья Муромец — это сказка, а здесь всё по-настоящему. И случилось это как раз после вашей июльской встречи. Опять же, говорят, и товарищ Сталин вроде как помолодел и стал гораздо энергичнее. Да и об Уинстоне Черчилле ходят похожие слухи. Нетрудно сложить два и два. Какое-то чудо-средство из будущего, а, Максим? Обещаю, что никому не скажу. Хотя все и так знают.