— Мне кажется, я уже себя так чувствую, — сказал Рузвельт.

— И я, — поддержал его Черчилль. — Правда, почему-то, расхотелось коньяка.

— Хороший признак, — засмеялся Максим. — Не исключаю, что вам ещё и курить захочется бросить.

— Как⁈ — притворно ужаснулся Черчилль. — Молодой человек, мы так не договаривались!

— Шучу, — сказал Максим. — Пейте ваш коньяк и курите. От этих вредных привычек простым оздоровлением организма не избавиться. Требуется сознательное волевое усилие. Однако я не сказал вам главное. Работа медботов рассчитана на два года. Только в этом случае гарантирован полный успех. Я ввёл вам половинную дозу, на год. Через год, если наши соглашения, будут честно выполняться, получите вторую половину.

— Эй! — воскликнул Черчилль. — Это шантаж!

— Никакого шантажа, — сказал Максим. — Всего лишь подстраховка. И личное дело каждого. Можете отказаться от всего и всё равно окажетесь в выигрыше — даже половина дозы сделает вас гораздо здоровее, чем вы были. Но, боюсь, в этом случае наше доверие к вам будет утрачено.

— Жёстко, — произнёс Рузвельт.

— Зато надёжно, — сказал Максим. — Извините, господин президент, но словам в наше время веры нет. Даже собственноручно написанным на бумаге и скреплёнными подписями и печатями. Только делам. Мы часть своего дела сделали. Теперь ваша очередь.

В этот же день Максим улетел домой. По дороге на аэродром Литвинов пытался аккуратно выведать у него, что же именно произошло на этой личной встрече без свидетелей, но особо не преуспел.

— Не волнуйтесь, Максим Максимович, — успокоил его Максим. — Подробности вам знать не нужно. А в целом можете готовиться к тому, что наши друзья-соперники с этого дня станут гораздо сговорчивее по всем вопросам скорейшего открытия Второго фронта.

— Уверены?

— Абсолютно. Я сделал им предложение, от которого невозможно отказаться. Так что успехов вам в вашей трудной работе, а я полетел. Счастливо оставаться.

— Счастливого пути и передавайте привет супруге, — сказал Литвинов.

Максим пожал протянутую руку, поднялся по трапу в самолёт, поздоровался с экипажем и дал команду на взлёт.

Остатки июля, август, а затем и сентябрь пролетели незаметно. Максим мотался по всей стране, внедряя революционные научно-технические решения в разных областях промышленности и сельского хозяйства.

Убеждал, спорил, доказывал, объяснял.

Довольно часто случалось, что никакие убеждения и доводы не помогали, разбиваясь о косность мысли, упрямство, привычку делать всё по-старому, уязвлённое самолюбие, а то и прямой саботаж.

В этом случае умный, доброжелательный, всегда готовый пошутить и совместно найти решение любых сложных вопросов, член ГКО и заместитель Председателя пока ещё не слишком понятного Комитета нового будущего Максим Алексеевич Седых исчезал. Вместо него являлся старший майор государственной безопасности, смершевец и чрезвычайный комиссар по особым поручениям, дважды Герой Советского Союза Седых М. А. Человек, которому ничего не стоило снять трубку и позвонить напрямую Лаврентию Павловичу Берия и даже самому товарищу Сталину.

И горе было тому, кто дожидался такого звонка.

Хотя обычно обходилось без них — Максим обладал достаточной властью, чтобы самостоятельно снимать и назначать директоров заводов, научно-исследовательских институтов, конструкторских бюро, а то и руководителей целых отраслей народного хозяйства.

О более мелких должностях и речи нет.

Вторую Золотую Звезду Героя Советского Союза Максим получил по возвращении из Штатов за неоценимый вклад в разгром немецко-фашистских захватчиков под Ростовом-на-Дону и Воронежем в июне 1942 года, а также за участие в прорыве блокады Ленинграда и другие заслуги, которых было не счесть.

От второй Звезды Максим честно пытался отказаться, но столкнулся с непреклонностью Сталина.

— Нет, дорогой, — сказал он. — Ценю и уважаю твою скромность, но даже слушать не хочу. Ты как никто заслужил эту награду. Поэтому носи с достоинством.

— Понял, — сказал Максим. — Служу Советскому Союзу!

— Вот это правильно, — усмехнулся в усы Сталин. — Служи. И всё будет хорошо.

Очень скоро в научно-технической, военной, партийной и советской чиновнической среде Максим заработал репутацию человека, который всегда держит своё слово, сразу видит и пресекает любые попытки отнестись к полученному делу спустя рукава и готов с одинаковой лёгкостью как вознести человека по служебной лестнице так и снять его со всех должностей, лишить наград, а то и отправить в лагерь.

При этом по мнению абсолютного большинства сам Максим Алексеевич Седых ошибок ни в чём не допускал. А если и допускал, то были они незначительными, легко исправляемыми и, что самое главное и удивительное, он легко их признавал.

Если человека неожиданно выдёргивали из лагеря, где он хлебал жидкую баланду, трясся над пайкой хлеба и мечтал дожить до следующего дня, и ставили начальником отдела в каком-нибудь научно-исследовательском институте, СКБ или главным инженером серьёзного оборонного завода, то очень скоро выяснялось, что этот человек как будто был рождён для этой должности.

И наоборот.

Если товарищ Максим Седых кого-то снимал, несмотря на должности ранги и награды, то сразу все вздыхали с облегчением. Потому что снятый начальник был самодуром и карьеристом, давно сидел у всех, словно кость в горле, и работа из-за него страдала.

Совершенно естественно, что при таком подходе к делу Максим очень быстро завёл не только преданных друзей, но и лютых врагов. Иногда весьма могущественных.

За два с лишним месяца — с середины лета до конца сентября на него было совершено три покушения.

Первое случилось на Челябинском тракторном заводе, куда Максим прилетел проконтролировать выпуск первых тяжёлых танков ИС-2 с усиленной композитной бронёй, которую не брали даже 88-миллиметровые противотанковые пушки вермахта.

Там, в одном из цехов, на него сбросили сверху двадцатипятикилограммовую стальную чушку.

Максим стоял сбоку от конвейера и вместе с начальником цеха наблюдал, как с помощью мостового крана на корпус танка опускают башню.

В цехе было шумно, но он уловил какой-то странный металлический звук прямо над головой.

Металл ударил о металл.

Не должно там было возникнуть никаких подобных звуков.

Он поднял голову и увидел, как с мостков, проложенных между несущими фермами, прямо ему на голову валится стальная чушка.

Он ещё успел заметить неясную человеческую тень, мелькнувшую и пропавшую, а больше ничего рассмотреть не успел, не до того стало.

Максим толкнул начальника цеха в одну сторону, сам отпрыгнул в другую, и в следующее мгновение стальная чушка ударила точно по тому месту, где только что стояли два человека.

— О…еть, — только и сказал начальник цеха, глядя то вверх, то вниз на чушку. — Это что за… Это кто⁈ Это как? Максим Алексеевич…

Максим, лавируя между танковыми корпусами и рабочими, уже мчался на другую сторону цеха, надеясь перехватить мелькнувшую тень.

Не удалось.

Вероятно, злоумышленник очень хорошо знал все ходы и выходы и ушёл через крышу, спустившись на землю где-то снаружи.

Опрос рабочих ничего не дал.

Второе покушение случилось в Москве, буквально через неделю после его возвращения из Челябинска.

Было оно настолько наглым и неожиданным, что едва не удалось.

Рано утром, когда Максим ехал в своём открытом «виллисе», направляясь из Кремля на завод «Серп и Молот» (нужно было согласовать выпуск новых марок сталей), ему пришлось затормозить на светофоре в районе Таганки.

Красный есть красный.

Он мог бы поставить спецсигнал, но не делал этого из всё той же врождённой скромности. Опять же движение в Москве летом сорок второго года назвать напряжённым было никак нельзя, понятия «пробка» не существовало в принципе, и Максим всегда доезжал вовремя куда надо.

Высокого плохо выбритого человека в длинном, наглухо застёгнутом чёрном плаще и шляпе он заметил краем глаза и ещё успел подумать, что выглядит тот как-то странно. Шляпа — ладно, шляпы летом носили многие мужчины из гражданских, хотя большинство, конечно, предпочитало кепки.