— Итак? — осведомился Рузвельт, отпив чаю. — Как я понял, случилось что-то весьма срочное и интригующее. Иначе мне трудно объяснить ваше появление здесь в мой законный уик-энд.

Точно, подумал Максим, сегодня же воскресенье. Для американцев уик-энд — это святое.

— Да, господин президент, — сказал он. — Именно срочное и интригующее. Я бы ещё добавил — весьма радостное и, главное, перспективное.

— Излагайте, — потребовал Рузвельт. — Хорошие новости в наше время большая редкость и получать их лучше сразу, пока они не превратились уже не в такие хорошие.

— Во-первых, вот письмо от товарища Сталина, — сказал Максим, передавая Рузвельту конверт. — Он просил отдать вам лично в руки и добавил, чтобы вы его прочитали тотчас по получении.

— Вот как! — приподнял брови Рузвельт. — Всё интереснее и интереснее. Что ж, посмотрим, что пишет нам дядюшка Джо[354].

Рузвельт распечатал конверт, вытащил письмо и быстро пробежал глазами. Затем ещё раз, уже медленнее.

— Что ж, — сказал он. — Здесь сказано, что наш с вами разговор должен быть конфиденциальным. Без свидетелей. Однако…

— Уверен, что сэр Уинстон Черчилль может остаться, — вставил Максим. — Ему тоже следует знать, что я сообщу.

— Благодарю вас, — с плохо замаскированной иронией сказал Черчилль.

— В таком случае… Элеонора, Корделл, вы не могли бы провести экскурсию по Шангри-Ла для господина Литвинова? — обратился к жене и госсекретарю Рузвельт. — А мы пока побеседуем.

— С удовольствием, — жена Рузвельта легко поднялась с кресла. — Господин Литвинов?

— Буду счастлив, — дипломатично улыбнулся Литвинов, поднялся, пропустил Элеонору Рузвельт вперёд, и они оба вышли из комнаты. Вслед за ними вышел Кордел Халл.

— Мы вас слушаем, Николай, — сказал Рузвельт, когда дверь за ними закрылась.

— Начнём с того, что я не Николай Свят. Настоящий Николай Свят, лётчик-истребитель, умер на моих руках, и я взял его имя. Меня же зовут Максим Седых, я прибыл сюда из две тысячи девяносто пятого года. Случилось это тринадцатого августа прошлого года.

— Так вы путешественник во времени? — с теперь уже нескрываемой иронией осведомился Черчилль. — Как у Герберта Уэллса в его романе «Машина времени»?

— Невольный, — сказал Максим. — И на роман Герберта Уэллса моя история совершенно не похожа. Наверное, потому, что книга Уэллса — это фантастика, а моя история реальна. Я космонавт, испытывал первый в истории нуль-звездолёт за орбитой Юпитера. Нуль-звездолёт — это космический корабль, способный практически мгновенно преодолевать громадные расстояния в миллионы и миллионы километров, — пояснил он.

— Я так и думал, — сказал Черчилль, сделал хороший глоток коньяка и раскурил сигару. — Продолжайте, молодой человек. Пусть это не Уэллс, но история в самый раз для уик-энда. Следует это признать.

— Уинстон, дядюшка Джо в своём письме предупреждает, что всё, сказанное этим молодым человеком, чистая правда, — негромко сказал Рузвельт. — Относись к этому как хочешь.

— Хм. Дядюшка Джо сошёл с ума? Не верю. Это какой-то хитрый русский ход. И где сейчас ваш космический корабль, молодой человек? — обратился он к Максиму.

— Пришлось взорвать, — сказал Максим. — Иначе партизанский отряд, в котором я воевал, погиб бы до последнего человека.

— Очень удобно, — сказал Черчилль.

— Господин премьер-министр, — обаятельно улыбнулся Максим. — Я не настаиваю, вы можете присоединиться к товарищу Литвинову. А мы с господином Рузвельтом побеседуем вдвоём.

— Ну уж нет! — фыркнул Черчилль. — Ни за что не пропущу такой спектакль. Рассказывайте.

И Максим рассказал.

О своём боевом пути лётчика-истребителя, а затем разведчика-диверсанта.

О замке Вартбург, где он встречался с самим Гиммлером, и откуда ему удалось бежать вместе со своей будущей женой.

О знании будущего, благодаря которому Советский Союз этим летом нанёс несколько крупных поражений нацистской Германии, прорвал блокаду Ленинграда, и теперь Красная армия перешла в наступление по всему фронту.

— Доказательства, — закончил он. — Я понимаю, что вам нужны доказательства, а не просто слова. Что ж, можете посмотреть, например, на это, — он достал из принесённого с собой портфеля защитную углеритовую рубашку — копию той, которая была на нём. Положил на стол.

— Что это? — спросил Рузвельт.

— Защитная рубашка. Или, другими словами, бронежилет. Защищает от ударов ножа или штыка, осколков, а также пистолетной, винтовочной и пулемётной пули.

— Ого, — сказал Черчилль.

Рузвельт взял в руки рубашку, взвесил.

— Лёгкая, — сказал с удивлением.

— Она сделана из поляризованного углерита, — пояснил Максим. — Материала, который появится только в середине двадцать первого века. Однако у Советского Союза, как видите, он есть уже сейчас. И не только он.

— Ага, — быстро сообразил Черчилль. — Вы намекаете, что Россия, благодаря вам, очень скоро обгонит весь остальной мир в научно-техническом развитии?

— Совершенно верно, — сказал Максим. — На самом деле уже обогнала, только мы не кричим об этом на всех углах.

— Не верю, — фыркнул Черчилль. — Это какой-то блеф.

— Нет ничего проще, — сказал Максим. — Сейчас я заберу у вас сигару и коньяк, а вы даже не поймёте, как это произошло.

— Валяйте, — ухмыльнулся Черчилль. — С учётом того, что я нахожусь на другой стороне стола…

Максим перешёл в сверхрежим, обогнул стол, вынул из зубов премьер-министра Великобритании сигару, а из пальцев бокал с коньяком.

Вернулся на место.

Сунул сигару в зубы, держа бокал в правой руке.

Закинул ногу за ногу и вышел из сверхрежима.

Премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль был похож на обманутого бульдожку.

Президент Соединённых Штатов Франклин Делано Рузвельт сохранял невозмутимый вид. Только глаза слегка расширились, выдавая изумление.

— Но… но… как? — выдавил из себя Черчилль. — Я действительно ничего не заметил. Вы просто исчезли, а потом… Фрэнк, ты видел?

— Я видел то же самое, что и ты, — ответил Рузвельт. — То есть, ничего. Наш молодой друг исчез, а затем снова появился на том же месте. Но уже с твоей сигарой и коньяком.

— Прошу, — Максим передал Черчиллю сигару и бокал. — Это не фокус и не обман зрения. Просто, когда нужно, я умею двигаться гораздо быстрее, чем обычный человек.

— Даже тренированный спортсмен? — спросил Рузвельт.

— Даже.

— И что, там, у вас, в будущем, все такие?

— Не все. Но большинство советских людей, в особенности молодых, так умеют. Этому учат специально. И не только этому.

— Только советских? — осведомился Черчилль.

— Ну почему же, это не секретная методика, и кое-кто на Западе тоже ей владеет. Но не массово.

— Почему? — спросил Рузвельт.

— Менталитет, — пояснил Максим. — Для советского человека главное — многостороннее развитие личности и процветание социалистической Родины. Для западного человека, уж извините, главное — деньги и то, что за них можно купить.

— Вот только не надо нам рассказывать, что коммунизм в будущем победит, — пробурчал Черчилль. — Не поверю.

— Я и не рассказываю, — пожал плечами Максим. — Я вообще прибыл сюда не для этого.

— А для чего? — Рузвельт, который до этого мял в руках защитную рубашку, поднял глаза на Максима.

Взгляд президента США был ясный, уверенный.

— Чтобы предложить вам, господин президент, исцеление от вашего недуга, — сказал Максим. — Вы снова встанете на ноги, почувствуете себя молодым и здоровым и проживёте ещё долго.

— А в ином случае?

— В ином случае вы умрёте от кровоизлияния в мозг двенадцатого апреля 1945 года. Как раз в День космонавтики.

— Почему космонавтики? — ошеломлённо спросил Рузвельт.

— Потому что первый человек, который полетел в космос в моей реальности — советский военный лётчик Юрий Алексеевич Гагарин. И случилось это двенадцатого апреля 1961 года.