— Фашистам нет веры, — сказал Яков. — Ни в чём. Убедился в этом за время плена.

— Ваш отец очень переживал за вас, — сказал Максим. — Надо позвонить в Москву и сообщить, что всё хорошо. Товарищ Алфёров, мы можем от вас это сделать?

— Ваня, — обратился Алфёров к телефонисту. — Сообрази нам связь с Москвой.

— Сделаем, товарищ генерал! — бодро ответил телефонист Ваня и закрутил ручку аппарата.

Через пять минут на другом конце провода сняли нужную трубку.

— Поскрёбышев у аппарата, — услышал Максим.

— Александр Николаевич, это Седых. Звоню с Волховского фронта. Дайте мне товарища Сталина.

Щелчок.

— Сталин слушает. Максим?

— Я, товарищ Сталин. Передаю трубку вашему сыну.

Он протянул трубку Якову.

— Поговорите с отцом.

Яков взял трубку, поднёс к уху.

— Папа? — произнёс он по-грузински. — Это я, Яков. Как ты, папа? Со мной всё хорошо, я у своих…

Максим сделал знак, и все, включая телефониста и сержанта-ординарца, вышли из блиндажа.

Молча покурили.

А когда вернулись, Яков Джугашвили почти закончил разговор. Сидел за столом с телефонной трубкой в руке, улыбался, и его глаза блестели от слёз.

— Вас, — сказал он, протягивая трубку Максиму. — Папа просит вас к телефону.

Максим взял трубку:

— Слушаю вас, товарищ Сталин.

— Спасибо тебе, дорогой, — в голосе Сталина слышалось искреннее тёплое чувство. — Большое спасибо. Диди мадлоба, как говорят у нас в Грузии. Я этого никогда не забуду.

— Это был мой долг, Иосиф Виссарионович.

— Хорошо, — весело согласился Сталин. — Потом разберёмся, кто кому должен. А пока, как можно быстрее, возвращайся в Москву. Ты мне нужен.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— До свиданья.

— До свиданья, Иосиф Виссарионович, — сказал Максим и положил трубку.

Синявинская операция на этот раз началась на полтора месяца раньше.

Седьмого июля тысяча девятьсот сорок второго года, после продолжительной артподготовки и бомбового удара части 55-й армии Ленинградского фронта атаковали позиции 5-й горнострелковой, 121-й стрелковой и 4-й полицейской моторизованной дивизии СС в направлении посёлков Ивановское и Усть-Тосно.

Одновременно в направлении Синявино перешли в наступление войска Волховского фронта.

На следующий день, восьмого июля, силами 70-й и 86-й советских стрелковых дивизий был нанесён удар по немецким позициям в районе Московской Дубровки.

Пятнадцатого июля 6-й и 4-й стрелковые гвардейские корпуса, а также свежие части 2-й ударной армии, сохранённые благодаря своевременному устранению от командования генерала Андрея Власова и командующего Ленинградским фронтом генерал-полковника Михаила Хозина, вышли к Синявино и взяли его.

Ещё через четыре дня, девятнадцатого июля, передовые соединения 24-й гвардейской стрелковой дивизии в составе 6-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майора Алфёрова окончательно прорвали остатки обороны противника в районе Московской Дубровки и соединились с частями 86-й и 70-й стрелковых дивизий. Блокада Ленинграда была прорвана.

На семь месяцев раньше, чем это произошло в прежней реальности Максима.

Количество сохранённых жизней советских людей посчитать точно было невозможно. КИР оценивал их примерно в полмиллиона. Максим склонен был с ним согласиться.

Максим вернулся в Москву шестого июля вечером и целых двое суток наслаждался отдыхом и общением с семьёй.

Он ночевал, завтракал, обедал и ужинал дома.

Разговаривал с женой, и они занимались любовью в любой удобный и даже не слишком удобный момент.

Никогда Максим не думал, что можно так скучать по семье. По жене и детям. Нет, конечно, он до сих пор скучал по навсегда оставленным родителям и друзьям — там, в будущем.

Но это не шло ни в какое сравнение с тем чувством, которое он испытывал сейчас, когданадолго (а это случалось довольно часто) расставался с семьёй.

В самолёте, когда возвращались в Москву с Волховского фронта, Максим поделился этими мыслями с Яном Косом. Храбрый, умный и никогда не унывающий поляк давно стал ему не просто боевым товарищем, а другом.

Таким же верным и настоящим, как Анатолий Михеев и Павел Судоплатов.

Ещё бы не стать, сколько всего они вместе прошли и испытали!

Он надеялся, что и Ян испытывает к нему похожие чувства.

— Эх, — вздохнул Кос, выслушав откровения Максима. — А я вот до сих пор холост. Боюсь, таким уж и останусь.

— Брось, — сказал Максим. — Какие твои годы? Всё впереди.

— Мне уже двадцать семь, — снова вздохнул Ян.

— В древней Спарте мужчина считался совершеннолетним только в тридцать, — сообщил Максим. — Так что тебе, как настоящему спартанцу, ещё целых три года до совершеннолетия.

— Нет, — засмеялся Кос. — Какой там спартанец. Тогда уже афинянин. Верный последователь Эпикура.

— Вот таким и оставайся, — хлопнул его по плечу Максим. — А семья… Встретишь ещё ту, единственную. Уверен в этом.

— Раз ты так говоришь, я спокоен, — сказал поляк, откидывая голову и закрывая глаза. — Удобная это штука.

— Какая? — не понял Максим.

— Иметь в друзьях человека, который знает будущее, — ответил Ян и уснул. Как и всякий солдат, он умел засыпать в любое время. Лишь бы оно, это время, было.

Теперь время было у Максима. Двое суток — это роскошный подарок, и он насладился каждой его минутой.

Сталин вызвал его к себе на третий день утром, сразу после завтрака.

Через пятнадцать минут Максим входил в кабинет вождя.

Сталин, это было сразу видно, находился в бодром настроении и выглядел очень хорошо.

Работают, наноботы, подумал Максим. Работают.

— Работают твои эти наноботы, как ты их называешь, — словно прочитал мысли Максима, сказал Сталин и крепко пожал Максиму руку. — Прекрасно себя чувствую, с тех пор, как ты их в меня запустил. Просто чудеса. А главное, ясность мысли появилась, которой давно не было. Приходилось себя заставлять. А тут она сама вернулась! — Сталин засмеялся. — Садись.

— Это сон, — сказал Максим, привычно присаживаясь к столу для совещаний. — Начали высыпаться, сразу ясность мысли появилась.

— Но я сплю столько же. Может быть, даже меньше.

— Качество сна изменилось, — объяснил Максим.

— Да, — кивнул Сталин. — Тоже так думаю. Я чего тебя позвал… Во-первых, ещё раз спасибо за Якова. Вернул мне сына.

— Как говорят у нас в будущем, обращайтесь, Иосиф Виссарионович, — улыбнулся Максим.

— Обращаться, значит? — хитро улыбнулся Сталин. — Смотри, я тебя за язык не тянул, как говорят у нас, в настоящем. Обращаюсь. Не пора ли тебе, Максим Алексеевич, лететь в Соединённые Штаты? Как думаешь?

— С учётом наших побед на юге и прорыва блокады Ленинграда, пора, — тут же ответил Максим. — Я помню наш разговор о Рузвельте. У нас теперь все козыри.

— Вот и я так думаю, — сказал Сталин. — Поэтому собирайся и завтра лети. Самолёт твой в порядке?

— Он уже мой?

— Тебе нужен? Подарю, — усмехнулся Сталин.

— Не-не-не, — отказался Максим. — Возни с ним. Пусть будет как будет.

— Правильное решение, — кивнул Сталин. — Вот на нём и лети. Американцы уважают такие вещи.

— Понял, товарищ Сталин. Какие-то особые пожелания?

— Пожелание одно. Пусть открывает Второй фронт, как можно скорее. Желательно уже в этом году.

Личный самолёт Максима поднялся в воздух следующим утром, девятого июля, с аэродрома Чкаловский. Маршрут был тем же, каким Максим, Людмила и дети совсем недавно летели из Соединённых Штатов. Только теперь в обратную сторону.

Погода на всём протяжении пути стояла лётная. Правда, над Аляской попали в грозу, но Ли-2, ведомый опытным экипажем, выдержал, и уже утром двенадцатого июля Максим сходил по трапу на лётное поле аэродрома Колледж-Парк.

Внизу его ждали две машины: роскошный правительственный Lincoln K выпуска 1939 года и Packard Clipper. Обе чёрные.