— Охотно. До меня донесли ваше предложение, что на обмене должен присутствовать я лично. Не скажете — зачем? Иначе, согласитесь, условие выглядит не просто странно. Подозрительно. Крайне подозрительно.

— Думаете, мы собираемся вас убить? — осведомился Мюллер.

— Не сомневаюсь, что сделали бы это при малейшей возможности, — сказал Максим. — Так зачем?

— Если я скажу, что нам нужно убедиться, что вы живы, вы поверите?

Это было неожиданно.

— Моего голоса мало?

— Мало. Голос можно подделать. К тому же, хоть вы мне и льстите, я не так много с вами общался, чтобы безошибочно определить по голосу, вы это или нет.

«Жив я или нет. Зачем им это? Если подумать, действительно необходимо знать. От этого зависит стратегия дальнейших действий. Напрямую. Моё существование — важнейший фактор в раскладах данной реальности. Согласиться?»

— А если я откажусь?

— Тогда обмен не состоится, и никто не даст гарантии, что с сыном Сталина не случится в лагере, что-нибудь непоправимое.

— Шантаж и угрозы — не лучшая тактика на переговорах.

— Обычная. Было бы, чем шантажировать. В наших руках старший сын Сталина. А в ваших всего лишь несколько генералов.

— Ну, если человек, благодаря которому год назад вы сумели совершить самое крупное окружение за всю историю войн для вас просто генерал, тогда мне возразить нечего, и на этом разговор можно заканчивать[351].

— Вы хотите закончить разговор?

— Мне показалось, что этого хотите вы.

— Я? Нет.

— Я тоже нет.

— Тогда чего же вы хотите? — спросил Мюллер.

— Мне нужны гарантии безопасности, — сказал Максим.

— Даю вам слово, что не потребую вашего присутствия непосредственно при передаче. Достаточно, если я увижу вас издалека. Лично.

— Какое расстояние вас устроит?

— Скажем, пятьсот метров.

— Что ж, цейсовская оптика — это цейсовская оптика, — сказал Максим. — Уважаю.

— Да, — сказал Мюллер. — На таком расстоянии я разгляжу вас в… бинокль.

Едва заметная пауза перед словом «бинокль» сказала Максиму о многом.

А ведь он меня предупреждает. Что ж, спасибо и учтём. Хотя я и сам уже догадался.

Договорились о том, что обмен произойдёт через неделю в районе деревни Гонтовая Липка, расположенной в Ленинградской области, неподалёку от Синявино. Сама деревня — всего-то шесть дворов, из которых к концу июля сорок второго года не осталось ни одного целого, была под немцами.

Максим знал, что Гонтовая Липка и соседняя с ней, находящаяся в полукилометре, Роща Круглая, составляют единый укрепрайон, который сами немцы называют «замком к Синявинским высотам».

В прежней реальности Максима удержание немцами позиций в Гонтовой Липке и Роще Круглой в конце августа и сентябре сорок второго года сорвало Синявинскую наступательную операцию, которая должна была прорвать блокаду Ленинграда.

Именно отсюда, из района Гонтовой Липки, силами 227-й и 28-й пехотных дивизий вермахта при поддержке танков и авиации был нанесён удар, перерезавший единственную линию снабжения Волховского фронта.

В этой реальности, после поражения на юге, Гитлер ещё больше возжелал взятия Ленинграда.

Для этого группа армий «Север» была усилена 11-й армией генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна, переброшенной из-под Севастополя, а также тяжёлой артиллерией и авиацией. Операция Nordlicht («Северное сияние») оставалась такой же актуальной, как и в прежней реальности Максима, и, по данным разведки, должна была начаться примерно в те же сроки — в конце августа сорок второго года.

Только на этот раз, благодаря Максиму, советское командование было гораздо лучше подготовлено и осведомлено о немецких планах. Одно только знание о переброшенной 11-й армии Манштейна и других подкреплениях, давало большое преимущество. Которое, вкупе с переброшенными с юга, отлично вооружёнными, подготовленными и оснащёнными резервами становилось колоссальным.

Одни кевларовые бронежилеты и гранатомёты, начавшие массово поступать в войска, намного повышали боеспособность советских армий и дивизий, а новые «тридцатьчетвёрки» с комбинированной бронёй и усиленной огневой мощью, модернизированные «катюши» и другие «сюрпризы» должны были кардинально изменить результаты Синявинской операции. Не в пользу немцев.

Блиндаж командира шестого стрелкового гвардейского корпуса генерал-майора Алфёрова Ивана Прокопьевича был сооружён на совесть — ни один снаряд не пробьёт. Разве что прямое попадание авиабомбы, да и то не всякой.

Они прибыли в расположение шестого корпуса меньше часа назад и сразу же направились сюда.

Они — это Максим со всей своей уже привычной командой (Ян Кос, Муса Герсамия, Иван Николаев) и Павел Судоплатов со взводом специально обученных бойцов-нквдэшников и не менее обученными конвойными, сопровождавшими пленных: генерал-полковника Эвальда фон Клейста и генерал-майора Фридриха Зикста.

— Войдите! — раздался басовитый голос из-за дверей.

Максим и Павел Судоплатов вошли. Кос, Герсамия, Николаев и бойцы Судоплатова остались снаружи.

Крепкий, широколицый и высоколобый генерал-майор поднялся из-за дощатого стола с расстеленной на нём картой, приветствуя вошедших. Здесь же, в углу блиндажа, располагались телефонист с полевым телефоном и сержант-ординарец.

Поздоровались, расселись у стола.

— Чаю? — спросил командир корпуса. — Или, может быть, чего-нибудь покрепче?

— Отставить покрепче, товарищ генерал-майор, — сказал Максим. — Наше дело требует абсолютно трезвой головы.

— Понимаю, — сказал Алфёров. — Сам не люблю. Но предложить гостям должен был.

Предыдущий командующий корпусом генерал-майор Бияков был снят с должности неделю назад, и вместо него поставлен Алфёров. Это случилось, в том числе, благодаря Максиму, которому были известны склонность Биякова к крепким спиртным напиткам и его серьёзнейшие тактические ошибки в предстоящей Синявинской операции.

В этой реальности Максим старался играть на опережение.

— Что у нас? — спросил Максим. — Показывайте.

Они придвинулись к карте.

— Вот здесь, на левом берегу Чёрной, немцы, — показал Алфёров. — Здесь, на правом, мы. Сейчас затишье. У меня приказ не открывать огонь до пятнадцати часов завтрашнего дня. Приказ строго исполняется. Немцы тоже молчат. Видимо, у них тоже приказ.

— Всё правильно, — сказал Максим. — Так и должно быть.

— Мины? — осведомился Судоплатов.

— Мы не устанавливали, — сказал Алфёров. — Немцы, насколько мне известно, тоже. Они за речку вообще не суются, сидят на своём берегу.

Следующий день выдался, как на заказ — тёплый, солнечный с лёгкими белыми облачками, словно нарисованными на синем небе художником-романтиком.

Накануне на участке перехода бойцы Судоплатова тщательно осмотрели местность.

Ни мин, ни засад обнаружено не было.

С немецкой стороны точно такой же осмотр провёл взвод немецких егерей.

И Максим, и Судоплатов, и Алфёров больше всего опасались провокаций. Но — обошлось. Советские и немецкие солдаты, с белыми повязками на рукавах, означающих перемирие, настороженно поглядывая друг на друга, тщательно выполнили свою работу и разошлись в разные стороны.

Обмен должен был случиться ровно в двенадцать часов дня на деревянном мосту через речку, который немецкие сапёры специально восстановили ради такого случая.

В одиннадцать часов тридцать минут Максим запустил три микродрона-разведчика, собранные им при помощи молекулярного синтезатора на прошлой неделе. Это было не просто, но они- КИР, синтезатор и Максим — справились.

Три, замаскированных под жуков, микродрона практически бесшумно поднялись в воздух, набрали высоту и вскоре исчезли из поля зрения.

Максим вспомнил август прошлого года, когда он только-только оказался в прошлом, и у него ещё был его звездолёт со всем оборудованием.

Тогда микродроны-разведчики не раз спасали ему жизнь. И вот технологическое преимущество возвращается и, будем надеяться, масштабируется. Капец вам, фрицы. Вы ещё этого не знаете, но белый русский пушистый северный зверёк, ловкий и беспощадный, уже близко. Очень скоро он заберётся в штаны каждого вашего солдата и офицера, и тогда лучше сразу сдавайтесь. А ещё лучше — сдавайтесь прямо сейчас, вернётесь домой живыми и даже здоровыми. Эх, мечты. Ну ничего. Мы рождены, чтобы мечты сделать реальностью, а сказку — былью. Иначе и жить не интересно.