— Как это — ничего? — сказала Людмила. — А платье? Хотя подожди, есть же у меня, которое Элеонора Рузвельт подарила!

— Так оно, вроде, не свадебное? В смысле, не белое.

— Вот уж от кого не ожидала такого махрового консерватизма, та это от тебя, — весело фыркнула Людмила. — Не белое! Ну и что? Зато красивое — закачаешься. Шикарное платье. Просто шикарное. И, главное, во всей Москве ни у кого такого нет, — торжествующе закончила она. — А ты костюм наденешь. Тот, что мы тебе в Америке купили.

— Лучше форму, — сказал Максим. — Война всё-таки, а я на службе.

— Ладно, пусть форму, — согласилась Людмила. — Так даже будет красивее. Я в шикарном платье и ты в форме, с орденами, при полном параде!

— Вот видишь, — улыбнулся Максим. — Я же говорил, что делать нам ничего не придётся.

Он посмотрел на часы. День клонился к вечеру, и очень хотелось остаться дома, в уюте, побыть с женой и детьми. Но он не мог себе этого позволить.

Вот ещё и поэтому, наверное, я решил здесь остаться, подумал Максим, подходя к телефонному аппарату, который висел на стене в прихожей. Такой полноты жизни я не испытывал никогда и нигде. Даже когда дрался с «томми» в районе Кушки и уходил в нуль-пространство на звездолёте «Пионер Валя Котик». Кстати, о Котике.

— КИР, — позвал он.

— Здесь.

— Напомни мне найти Валю Котика. Хочу, чтобы он остался жив. Менять реальность так менять.

— Напомню. Однако замечу сразу, что прямо сейчас это будет сделать затруднительно. По моим сведениям, пионер Валя Котик находится на территории оккупированной Украины, где-то в районе Шепетовки, это Хмельницкая область. В партизанский отряд имени Кармелюка вступит только в августе этого года. Думаю, тогда с ним и можно будет связаться через командование отряда.

— Понял, спасибо, — мысленно произнёс Максим и снял телефонную трубку.

Через пять минут он вышел из Сенатского дворца, сел в ожидающую его машину и сказал водителю отвезти его опять на площадь Дзержинского.

Рабочий день заместителя Председателя Совнаркома, генерального комиссара государственной безопасности товарища Берия Лаврентия Павловича был ненормированным. Как, впрочем, и у абсолютного большинства других, больших и малых, руководителей Советского государства. О какой норме может идти речь, если сам Председатель Совнаркома товарищ Сталин работает день и ночь?

Да разве они одни?

Рабочие на заводах выстаивают у станков и мартеновских печей по две смены.

Женщины в колхозах, заменяя ушедших на фронт мужчин, трудятся на полях и фермах, сидят за рычагами тракторов и косилок, да ещё и делают всю работу по дому, растят детей, оставшихся без отцов и старших братьев.

Дети и подростки работают на тех же заводах и колхозных полях наравне со взрослыми.

Страна напрягает все силы в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. В страшной борьбе не на жизнь, а на смерть.

Какой уж тут нормированный день…

Так что товарищ Берия работал и принял Максима, отложив все дела.

Он не хужеСталина понимал, что сейчас значит для страны этот фантастический человек, в реальность которого, казалось бы, невозможно поверить. Однако — вот он, уже входит в кабинет, улыбается своей обаятельной улыбкой и смотрит живыми и ясными тёмно-карими глазами, выражение которых никак не удаётся уловить. Даже ему.

— Здравия желаю, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности! — с порога официально поздоровался Максим.

Он пока ещё не слишком хорошо понимал, как себя держать с этим могущественным и беспощадным человеком.

Сталин был ему понятнее и ближе. Когда Максим изучал Иосифа Виссарионовича Сталина, КИР, среди прочего, подбросил ему мнение американского дипломата Джорджа Кеннана, много лет работавшего в Москве и знавшего вождя лично.

«Смелый, но осторожный, легко впадающий в гнев и подозрительный, но терпеливый и настойчивый в достижении своих целей. Способный действовать с большой решительностью или выжидательно и скрытно — в зависимости от обстоятельств, внешне скромный и простой, но ревниво относящийся к престижу и достоинству государства. Принципиальный и беспощадно реалистичный, решительный в своих требованиях в отношении лояльности, уважения и подчинения. Остро и несентиментально изучающий людей — Сталин мог быть, как настоящий грузинский герой, большим и хорошим другом или непримиримым, опасным врагом».

По мнению Максима, Кеннан в своей оценке вождя советского народа был прав и честен.

Интересно, что именно Джордж Кеннан во многом являлся инициатором холодной войны, которая началась практически сразу же после окончания Второй мировой.

Как раз потому, что честно заявлял, когда его спрашивало начальство в Вашингтоне: высшее руководство Советского Союза считает Запад своим экзистенциальным противником, долгое мирное существование с которым невозможно в силу хищнической природы капитализма-империализма.

Но это уже другая история.

Итак, Сталин был Максиму относительно понятен. Более того, Максим чувствовал к нему определённую симпатию, и ощущал ответную.

А вот Берия…

Этого человека Максиму ещё предстояло изучить и найти с ним общий язык.

Пока было ясно только одно: бывший непосредственный его начальник — человек больших организаторских способностей, обладающий фактически неограниченной властью, и при этом очень опасный.

Очень.

Берия, случись что, не посмотрит ни на какие знания и возможности Максима и на его близость к Сталину.

Последнее, наоборот, может послужить дополнительным фактором к необходимости его, Максима, устранения.

А вслед за ним и всей его семьи, скорее всего.

Не завтра.

Даже не послезавтра.

Но — может.

В этом случае Максима не спасут никакие его сверхспособности, и он не сможет защитить семью.

Останется единственный выход — бежать в те же Соединённые Штаты, под их защиту. То есть, по сути, становиться предателем.

Нет, это плохой путь.

Тогда уже не нужно было оставаться в этой реальности, а возвращаться домой, как предлагал Антон.

Но он остался, и Людмила его поддержала.

Значит, работать нужно в тех условиях и с теми людьми, которые имеются.

Включая Лаврентия Павловича Берию. И не только его.

— Здравия желаю, товарищ Седых, — поднял голову от бумаг Берия. — Проходите, садитесь. Что у вас?

— Вот, — Максим протянул папку с машинописным экземпляром своего плана. — Это то, о чём мы говорили вчера у товарища Сталина.

— Уже? Быстро.

— Это не подробный план. Общие наброски.

— Правильно. Он и не должен быть подробным. Сначала идеи, потом проработка.

Берия открыл папку, достал машинописные листы, углубился в чтение.

— Товарищу Сталину это передали? — спросил, не поднимая головы.

— Конечно, — коротко ответил Максим.

Как и Сталин, Берия прочитал записки Максима дважды и тоже подчеркнул красным карандашом интересующие его места.

— Хорошо, — сказал, откидываясь на стуле. — В чём заключается конкретно моя помощь? С атомным проектом понятно, тут вы мне будете сильно помогать, а не я вам. К другим проектам, которые я курирую и ещё, надеюсь, буду курировать, тоже вас обязательно привлеку. Сейчас что вам от меня нужно? Хотя, попробую догадаться сам. Люди?

— Они, — сказал Максим. — Специалисты. Инженеры. Учёные. Те, которые находятся в заключении, и которых я вас попрошу освободить.

— Значит, я правильно догадался, — произнёс Берия. — Что ж, просите. Только я вас тоже попрошу.

— О чём?

— Трижды подумайте, насколько вам нужен тот или иной человек. Потому что, если он, выйдя на свободу, подведёт и провалит дело, ответственность уже ляжет на вас. Я понятно изъясняюсь?

— Понятно, товарищ Берия. Готов принять эту ответственность.

— Что ж, тогда за работу, товарищ Седых. Жду от вас список людей с обоснованием по каждому. Да, мне звонил товарищ Сталин и сообщил, что вы мне уже не подчиняетесь. Тем не менее, мы остаёмся коллегами. Рад сообщить, что вам, в силу ваших новых обязанностей, решено присвоить внеочередное звание майора государственной безопасности, — он встал и протянул руку. — Поздравляю!