Сбавив скорость, он вошёл в поворот с одновременным подъёмом.

Впереди из горного леса, подступавшего к дороге справа и слева, задом выползла какая-то чёрная машина, перегородив путь.

— Идиот! — воскликнул Луиджи, выворачивая руль. — Глаза дома оставил⁈

Ещё одна машина выехала на дорогу слева. Третью, которая вынырнула из-за поворота сразу за ним, он увидел в зеркале заднего вида и понял, что это ловушка.

Ни объехать, ни сдать назад, ни развернуться.

Он прибавил газу и врезался в багажник первой машины, надеясь сдвинуть её с места, и прорваться.

Не получилось.

Его чёрный Mercedes-Benz-W143 заглох, и сзади его тут же подпёрла другая машина, в которой Луиджи узнал Fiat 1100 тридцать седьмого года выпуска.

Какая ирония, успел подумать он, я на немецкой машине, а они на итальянских.

Он сунул руку под сиденье, на ощупь сдвинул крышку тайника и достал пистолет. Передёрнул затвор, взвёл курок и выбрался из машины.

Двое мужчин в плащах и шляпах уже стояли возле «фиата», направив ни него пистолеты.

Ещё двое, тоже с оружием в руках, вылезли из второй машины.

И, наконец, ещё двое — из третьей.

Интересно, что они будут делать, если на дороге появится какая-нибудь другая, самая обычная машина, подумал Луиджи. Дорога, конечно, не особо загружена, но…

— Дорога перекрыта и внизу, и вверху, — произнёс по-немецки подтянутый мужчина среднего роста. Его ещё молодое лицо было обезображено шрамами от страшных ожогов, серые стальные глаза смотрели холодно и без малейшей жалости.

— Не дурите, Луиджи, — сказал он. — Мы знаем, кто вы, и чем занимаетесь. К тому же стреляем гораздо быстрее, чем вы можете надеяться. Уберите пистолет и давайте поговорим.

— Что вам нужно? — спросил Луиджи.

— Нам нужно знать, где найти двух ваших хороших знакомых. Мужчина и женщина. Она беременна, на девятом месяце. Зовут Людмила. Он может представляться Максом Губером. Выше среднего роста, черноволосый, подвижный, как ртуть. Улыбчивый.

— Не знаю таких, — сказал Луиджи.

— Знаете, — сказал немец. — Мы знаем, что знаете и знаем, что вы им помогли покинуть Швейцарию. Скажите, куда именно они поехали, и мы вас не тронем. Слово Георга Йегера.

— А если нет? — спросил Луиджи.

— А если нет, мы всё равно узнаем. Вы же нам и скажете. Только испытаете при этом невыносимые страдания. Поверьте, мы умеем развязывать языки. Любые. Ну? Давайте уже, говорите, и разъедемся в разные стороны. Вы по своим делам, мы по своим.

'Ага, — подумал Луиджи. — Так я тебе и поверил, Горелый. Отпустишь ты меня, как же. Здесь же, в лесу, и закопаешь.

— Они должны быть на Сардинии, — сказал он. — В Кальяри.

— Неправильный ответ, — сказал немец и кивнул остальным. — Взять его!

Раздался выстрел.

Боль обожгла левую ногу Луиджи. Но он не упал, поднял пистолет и нажал на спусковой крючок.

Он целился в Горелого, но боль в ноге помешала, пуля прошла мимо и угодила в грудь того, кто стоял рядом. Немец вскрикнул и повалился на дорогу.

Бах! — Луиджи выстрелил второй раз, и снова не попал в Горелого.

Он повёл стволом влево, ловя на мушку двоих, стоявших у второй машины.

Бах! Бах! — грянули в ответ выстрелы.

— Не стрелять! — рявкнул Горелый. — Не стрелять, идиоты, он нужен нам живым!

А вот хрен вам, подумал Луиджи, падая на асфальт. Горячая боль разлилась внутри него, но каким-то странным образом она показалась ему не опасной, а спасительной. Сицилиец Луиджи Бруно ещё успел подумать о семье, которую так и не увидел перед смертью, и об Иисусе Христе, которого, может быть, увидит скоро. А если повезёт, то и Деву Марию.

Затем свет в его глазах померк, и он умер.

Ночи на юге тёмные, и Сицилия по этому признаку ничем не отличается от других южных мест.

Когда солнце заходит, а заходит оно быстро, темнота накрывает двор, дом и окрестные, покрытые лесом холмы. Если на небе есть луна и звёзды, ночь кажется прозрачной, невесомой и нежной. В такую ночь видно почти так же далеко, как днём, предметы и деревья отбрасывают хорошо различимые тени, а тишина такая, что, кажется, слышно, как растёт трава.

Как растёт трава, Максим не слышал, а вот осторожные крадущиеся шаги за стеной различал хорошо.

Неслышно встал, убедился, что Людмила спит, надел кобуру с пистолетом, застегнул пояс с ножом.

Надел спортивные туфли, которые приобрёл недавно в Палермо.

Уже третью ночь подряд он спал в тёмной одежде, при закрытых ставнях и входной двери (здесь не принято было закрывать дверь на ночь, но Максим настоял).

Шаги. Трое. А нет, уже четверо. Огибают дом и идут к двери. Их учили ходить тихо, они действительно идут тихо, но Максим слышит. План действий он разработал заранее, поэтому тоже идёт к двери.

Останавливается, опять слушает.

Двое прямо за дверью, и ещё двое чуть дальше, у крыльца. Контролируют пространство. Наверняка есть ещё, дом окружён. Пока он их не слышит — слишком далеко, но это неважно, они обнаружат себя, когда дойдёт до дела. Ночь сегодня безлунная и беззвёздная. Тёмная ночь, нежной её не назвать. И это очень хорошо. Враг думает, что темнота ему на руку, но он ошибается. Темнота на руку ему, Максиму. На руку, в которой так удобно устроился надёжный смертельный нож.

Острый настолько, что упади на лезвие пушинка — распадётся на две.

Ага, полезли отмычкой в замок. Смотри-ка, и впрямь обученные, в обычном состоянии даже Максим мог не услышать этой возни в замке. Но он в сверхрежиме и будет оставаться в нём столько, сколько понадобится. Рисковать нельзя. Он должен защитить жену, их ещё нерождённого ребёнка и стариков-хозяев, которые спят сейчас наверху. Хорошо будет, если никто из них не проснётся.

Но это уж как получится.

Без единого звука он откинул внутренний крюк, запирающий дверь, и прижался спиной к стене.

Входите, ребятки, открыто.

Дверные петли он тоже смазал заранее, и дверь отворилась бесшумно.

Двое — один за другим — шагнули внутрь с пистолетами в руках и лицами, спрятанными под чёрными масками.

Ты смотри, как хорошо подготовились, даже маски надели.

Нет, это вам не поможет.

Максим дважды взмахнул рукой, целясь ножом в горло, чтобы наверняка.

Двое, издав растянутый низкий «хр-р-ррр…», медленно-медленно повалились на пол.

Теперь всё вокруг будет казаться медленным и растянутым, пока он не закончит.

Максим перешагнул через трупы (он точно знал, что это уже трупы), выскользнул за дверь.

Вот они, двое, внизу, у крыльца. Справа и слева.

Тёмная одежда, пистолеты, маски.

Для этих двоих прошла секунда, не больше. Что можно увидеть и услышать за секунду? Они увидели, как бесшумно отворилась дверь, и двое их товарищей — тоже бесшумно — проникли внутрь дома.

А потом случилось непонятное.

Вроде бы, мелькнула какая-то тень.

И сразу вслед за этим острая боль полоснула по горлу одного и другого.

Кислород перестал поступать в лёгкие. Выронив оружие, они попытались закрыть ладонями страшные раны на горле, перекрыть хлынувшую кровь, удержать стремительно уходящую жизнь.

Напрасно.

Максим превратился в машину для убийства. Ни мыслей, ни эмоций. Только слух, улавливающий звук взводимого курка на расстоянии в пятьдесят метров.

Зрение, различающее тёмной южной сицилийской ночью ползущую по стеблю травы божью коровку.

Обоняние, которому может позавидовать собака-ищейка.

Мгновенная реакция.

Сверхбыстрое движение, при котором противник в самом лучшем случае замечает какую-то размытый силуэт, но чаще всего не замечает ничего.

Огонь по нему открыли, когда он убил пятого противника. Стреляли двое — один, прячась за сараем, второй — за стволом оливы. Хорошо, что пистолеты у них были с глушителями, но для Максима звук всё равно был громким и растянутым.

Пу-хххх. Пу-хххх. Пу-ххх. Пу-ххх.

Четыре выстрела и три удара ножом (на седьмого противника потребовалось два удара, потому что от первого он успел каким-то чудом увернуться и даже крикнуть).