Людмила слушала, затаив дыхание. Что-то она уже знала из прежних рассказов Максима, о чём-то узнавала впервые. Но как первое, так и второе заставляло её душу трепетать, потому что более великой и драматичной истории она не слышала и не читала за всю свою жизнь.

— Шестьдесят пять лет, — рассказывал Максим. — Это время, когда на Земле не будет Советского Союза. Он возродится в дветысячи пятьдесят седьмом году, но уже на несколько иных принципах, присоединение к нему будет абсолютно добровольным, хотя вызовы по-прежнему останутся серьёзными и опасными. И самый главный вызов — всё тот же.

— Какой? — спросила Людмила. — Капитализм?

— Нет, — сказал Максим. — С капитализмом так или иначе можно ужиться. Главный вызов — природа самого человека, который в массе своей, хоть кол ему на голове теши, не хочет становиться лучше, а мечтает только о том, чтобы вкусно есть, сладко спать и ни за что не отвечать.

— То есть, обыватель, — сказала Людмила. — Мещанин.

— Можно и так сказать.

— И как же вы в СССР 2.0 справились с этим вызовом?

— А мы ещё не справились, только учимся справляться. В основном, с помощью учёбы. Учим людей мечтать. Об интересной справедливой жизни, о созидательном труде, о любви, о звёздах и детях. Сначала мечтать, а потом достигать своей мечты.

— Мы тоже об этом мечтаем, — сказала Людмила. — И учимся достигать своей мечты. Что же пойдёт не так?

— Рыба гниёт с головы, — сказал Максим. — Партийная верхушка прогнила и утратила способность вести за собой людей. Замкнулись сами в себе и забыли слова святого князя Александра Невского, что не в силе Бог, а в правде. А Бога так и вовсе давно забыли, и постарались сделать всё, чтобы о нём забыл народ. Люди это мгновенно почувствовали и утратили доверие к верхушке. Доверие и уважение. Началась сплошная показуха. А любая показуха рано или поздно заканчивается, падает под напором реальности. Нельзя всё время казаться, а не быть. Вот и Советский Союз пал.

О многом они ещё говорили и не могли наговориться. Дорога до Сицилии, была длинной, и уже чего-чего, а времени на разговоры им хватало.

Чем больше Максим общался с Людмилой, тем отчётливее понимал, какое это счастье, что они встретились. Ни одна женщина в его жизни — и там, в далёком будущем, ни здесь, в суровом военном настоящем, не понимала его так, как Людмила. С полуслова, с полувзгляда, с полунамёка. Ни одна не смотрела на него такими, полными любви, глазами. Ни одна не была столь прекрасна. Не говоря уже о том, что ни одна не носила под сердцем его ребёнка.

И ведь ей не было ещё и двадцати лет!

Удивительное время всё-таки. Здесь мальчишки и девчонки взрослеют уже в двенадцать-тринадцать лет, а тридцатилетние молодые люди берут на себя ответственность за страну.

Он вспомнил Михеева и Судоплатова. Первому едва за тридцать, второму тридцать четыре, а уже столько великих дел за плечами! Не перечесть. Великие дела и великая ответственность.

А сколько таких, как они, и ещё моложе он повстречал на дорогах войны!

А о скольких он просто ничего не знает? Миллионы. Бьют врага на фронтах, поднимают за Уралом заводы и электростанции, рожают, растят и учат детей. Пишут хорошие и нужные книги, лечат, изобретают.

Сидят в лагерях, сказал он себе.

Да, не без этого. Сидят. Зачастую по надуманным обвинениям.

Как там было в старой известной песне?

«Мы рубим лес, и сталинские щепки как прежде во все стороны летят»[301].

Ну что ж, сделать так, чтобы этих щепок летело поменьше, а в идеале и вовсе не было, и при этом не превратиться в щепку самому — тоже задача не из простых.

Время в дороге пролетело незаметно; никаких неожиданностей не случилось; машина достойно выдержала путь; КИР отлично справился с ролью переводчика в разговорах со служащими отелей и простыми итальянцами на улицах, заправках и в кафе; и к вечеру четвёртого дня Максим остановил машину в деревне Контрада-Ребуттоне, под Палермо, по указанному Луиджи Бруно адресу. Хозяева большого каменного двухэтажного дома, крытого черепицей, Антонио и Джоанна Моретти встретили гостей поначалу настороженно. Однако, прочитав записку от Луиджи, мгновенно поменяли отношение.

— Так вы от Луиджи! — воскликнул Антонио, улыбаясь. — Входите, входите, прошу! Джоанна, они от Луиджи! Вот письмо от него, почитай.

— Потом почитаю, что ты пристал? Не видишь, дорогие гости с дороги, а девочка ещё и беременная. Девятый месяц, я думаю, скоро рожать. Как тебя звать, дитя?

В дороге, кроме разговоров, оба ещё под умелым руководством КИРа учили итальянский. Поэтому последний вопрос Людмила поняла.

— Sono Luda[302], — ответила Людмила, придерживая живот рукой.

— Входи же, входи, дорогая. Антонио, что ты встал, как столб? Покажи молодому человеку, где во дворе поставить машину и сразу же веди его в дом…

Семейная пара Моретти оказалась истинно итальянской классической парой — такой, как их показывают в кино. Им обоим было уже под семьдесят, но годы не сказались на их темпераменте, — и Антонио, и Джоанна использовали любой повод, чтобы осыпать гостей и друг друга потоком слов, которые сопровождались живейшей жестикуляцией.

Им показали их комнату на первом этаже — большую, удобную, светлую, с окнами, выходящими во двор. В комнате имелся отдельный умывальник с ведром для воды и маленькая комнатушка с ночным горшком — эдакий импровизированный туалет. Настоящий туалет, в который следовало ночной горшок и ведро с водой выносить, располагался во дворе. Там же имелся колодец, погреб и целых два сарая, сложенных из дикого камня. Из такого же камня был сложен и первый этаж дома, а второй был кирпичным, оштукатуренным белой, с едва заметным желтоватым оттенком, штукатуркой. В сочетании с красными черепичными крышами дома и обоих сараев, а также старой большой оливой, росшей между колодцем и сараями, а также ярким весенним итальянским солнцем, заливающем своими весёлыми лучами всё вокруг, владения семьи Моретти смотрелись, словно на картинке. Хотелось немедленно усесться за стол в тенёчке, налить себе красного домашнего вина и уже никуда и никогда не спешить.

Об этом своём впечатлении и желании Максим не преминул поведать хозяевам, когда они с Людмилой умылись и переоделись с дороги.

— И правильно! — воскликнул Антонио. — Сейчас всё будет. И стол, и вино, и обед. Джоанна, что у нас с обедом⁈ — крикнул он.

— Уже скоро! — крикнула в ответ Джоанна из кухни. — Принеси пока вино из погреба, лепёшек дай, сыр порежь. Посуду достань, стаканы, сам знаешь, что делать!

— Posso aiutare[303], — сказала Людмила.

— Сиди, отдыхай, — сказал Максим. — Вот здесь, в тенёчке. Мы с Антонио всё сделаем. Антонио, тебе помочь? — по-итальянски обратился он к хозяину.

— Пошли в погреб, поможешь принести вино и сыр, я за один раз не справлюсь, — ответил тот.

День для конца апреля выдался на удивление тёплым, и стол накрыли на открытой, увитой виноградом, веранде, которая примыкала к дому со стороны двора.

Красное сухое домашнее вино, сыр, Pasta alla Norma — макароны с жареными баклажанами, тёртым сыром и густым томатным соусом, аранчини — обжаренные рисовые «колобки» с мясом внутри, свежая муфулетта[304].

У Людмилы проснулся аппетит, и она уплетала за обе щёки, нахваливая еду и кулинарные таланты хозяйки.

Джоанна цвела от удовольствия.

Максим поднял тост за хозяев и их гостеприимный дом.

Антонио — за гостей, сказав, что друзья Луиджи — его друзья, и они могут жить у них с Джоанной столько, сколько захотят.

— Спасибо, — ответил Максим, пригубив вино. — Мы постараемся вас не затруднить. Законы гостеприимства — это святое, но, если нам придётся задержаться, то расходы я оплачу.

— Об этом не может быть и речи! — запротестовал Антонио. — Мы не берём денег с гостей. А уж если они от Луиджи, тем более!