— Что будут заказывать, товарищи военлёты? — осведомилась она низким грудным голосом, когда метрдотель отошёл. — Могу принести меню, могу так посоветовать.

— Как вас зовут? — спросил Тимаков.

— Маргарита, — краем губ улыбнулась официантка.

— Советуйте, Маргарита, — кивнул Тимаков.

— Сегодня хороши донская уха, жареный судак с гарниром из варёной картошки с укропом, антрекоты из говядины, свинина по-купечески с добавлением сыра. На закуску — донская селёдка с лучком. Тёртая редька с подсолнечным маслом. Малосольные и солёные огурчики, квашеная капуста. Из напитков могу предложить ледяную водку, сухое вино — белое и красное, чай, кофе и яблочный морс.

— И почём нынче у нас водка? — осведомился Максим.

— У нас дешевле, чем на базаре. Триста рублей поллитра.

— Прямые поставки? — догадался Максим.

— Да. Водка прямо с ростовского спиртоводочного завода, всё абсолютно законно, не подумайте чего плохого.

— Мы и не думаем, — сказал Максим. Водка действительно была дешевле, ему сегодня на базаре предлагали бутылку за пятьсот пятьдесят рублей. Это было больше, чем вся его зарплата.

— Давай так, — предложил Тимаков. — Ты оплачиваешь горючее, а мы с Игорем остальное.

— Нет проблем, — ответил Максим и тут же спохватился, что сейчас так не говорят. — В смысле, согласен, — поправился он.

— Нет проблем, — с удовольствием повторил лейтенант Никаноров. — Мне нравится. Идешь ведомым, ведущий тебе по рации: «Три 'мессера» на два часа. Атакую, прикрой!«. А ты отвечаешь: 'Нет проблем!» И прикрываешь.

— Не знаю, — сказал Тимаков. — Меня смущает, что слово проблема нерусское. То есть, кажется таковым.

— Всё правильно, — подтвердил Максим. — Имеет греческое происхождение. Но у нас в языке много слов греческого происхождения.

— Всё равно, — упрямо наклонил голову Тимаков. — Можно сказать: «Нет трудностей».

— Плохо звучит, — оценил Никаноров. — Тогда уже просто: «Легко!». Ты предлагаешь Коле оплатить горючее, он отвечает… — Никаноров посмотрел на Максима.

— Легко! — небрежно ответил Максим.

— Ну вот, другое дело! — восхитился Никаноров.

Заказали пятьсот грамм водки, антрекот и свинину по-купечески. Максим взял себе жареного судака с картошкой. Само собой, донскую селёдку и солёные огурцы. Чёрный хлеб и морс.

Пока готовилось горячее, выпили по первой за встречу из запотевшего графинчика, закусили селёдкой и солёными огруцами.

По телу разлилось приятное тепло.

Максим почувствовал, как отступают на задний план все заботы и тревоги, не отпускавшие его последнее время. Да, его крепчайшая психика специально обученного космонавта и советского человека конца двадцать первого века выдерживала всё, но он знал, что стрессы имеют свойство накапливаться и, если не давать себе хотя бы кратковременный отдых, может не выдержать любая нервная система.

Отдыхаем сегодня, сказал он себе. Когда ещё возможность представится?

— КИР, ты как считаешь? — обратился он к своему верному советчику. — Отдыхаем?

— Ты же знаешь, что на меня спиртное не действует, — ответил КИР. — Хочешь отдыхать — отдыхай. Только не забывай меру.

— Когда это я забывал?

— Вот и дальше не забывай.

— Зануда.

— От зануды слышу.

— Эй, Коля! — услышал она Тимакова. — Ты где?

— Всё в порядке, наливай, — улыбнулся Максим. — Задумался немного.

Выпили по второй за победу и по третьей, не чокаясь, за тех, кто не вернулся с боевого задания.

Принесли горячее.

Графинчик закончился быстро, и Максим заказал ещё один.

— Эй, — сказал Тимаков. — Всё-таки дороговато.

— Ерунда, мы же договаривались, что сегодня я угощаю. Что нам пятьсот грамм на троих? Смех один. Но третью не обещаю. Тем более, завтра полёты.

Вечер продолжался. Посетителей ещё прибавилось, теперь свободных мест действительно не было. Максим заметил, что в зале не только военные, хватает и гражданских.

Интересно, кто они, подумал он. Всё-таки нынешние ресторанные цены не по карману обычному человеку. Хозяйственники? Партийные деятели? Спекулянты? Скорее всего, все вместе. Тот же хозяйственник — это почти всегда спекулянт. Если не боится рисковать. А такие люди почти никогда не боятся. Их сажают и даже расстреливают, а они всё равно рискуют. Жажда наживы и риска в человеке неистребима.

«Да ладно, — сказал он себе, — тебе нажива по фигу».

«Верно. Зато риск я люблю. Жизнь без риска слишком скучна».

«Оправданный, оправданный риск».

«По разному бывает».

Кстати, о скуке. Что это мы всё разговариваем, да разговариваем…

Он подозвал Маргариту с просил:

— Скажите, Марго, а почему нет музыки? Это же ресторан. Вон и пианино у вас имеется, вижу, и микрофон, — он кивнул на небольшой подиум в углу зала, где и впрямь стояло чёрное пианино «Красный Октябрь».

— Микрофон не работает, — вздохнула официантка. — А оба наших аккомпаниатора ушли на фронт. Пригласили ещё одного, пожилого, но он, увы, оказался пьющим человеком. Не подошёл. Да и петь всё равно некому.

— Чтоб в Ростове и некому было петь? — не поверил Максим. — Я слышал, ростовчане — талантливые люди.

— Война, — развела руками Маргарита.

— Так, может быть, я сыграю и спою? — подмигнул Максим. — Вы не против?

— Я? Нет, конечно. А вы умеете?

— Умеет, умеет, — подтвердил уже слегка выпивший Никаноров. — Давай, Коля. Нашу, про воздушных рабочих войны!

Максим взошёл на подиум, сел, откинул крышку пианино, взял пару аккордов. Слава богу, инструмент оказался настроен.

Зал, увидев такое дело, затих.

— Песня называется «Туман, туман», — звучным голосом провозгласил Максим и начал. — Туман, туман. Седая пелена. И всего в двух шагах за туманами война…

Он спел «Туман, туман», потом «Серёгу Санина» и «Махнём не глядя».

Зал слушал завороженно, взрываясь аплодисментами после каждой песни.

Максим разошёлся и решил немного похулиганить.

Лет двадцать назад в его времени, году примерно две тысячи семьдесят пятом, в большую моду вошла так называемая суггестивная поэзия. То есть поэзия тонких ассоциаций, туманных настроений, часто абстрактных и даже парадоксальных образов, импрессионизма и алогичных построений.

В общем, поэзия, непонятная широкому кругу читателей и слушателей.

Тем не менее, на лучшие образцы этой поэзии принялись массово сочинять песни в стиле неопостромантизма, отличавшимся утончённым и даже изысканным мелодизмом и при этом рваным, непредсказуемым ритмом. Сродни джазовому, но не джазовому.

Кое-кто в насмешку называл этот стиль Gypsy wife — «цыганская жена», намекая на популярный некогда дизайн лоскутных одеял ручной работы, но лично Максим был не согласен со столь категоричными заявлениями. Ему этот стиль нравился.

Для начала чего-нибудь попроще, решил он. Мою любимую.

— А теперь кое-что действительно необычное! — провозгласил он. — Готовы?

— Жарь! — крикнули из зала.

— На стихи поэта Сергея Дмитровского, — объявил Максим. — Музыка неизвестного композитора.

За словами и музыкой ему не нужно было обращаться к КИРу. Слова он помнил наизусть, а музыку когда-то написал сам.

Он взял аккорды вступления и начал.