Потому что на тех картах, которыми располагали Максим и КИР, никаких удобных и укатанных грунтовок, ведущих в нужном направлении, не было.

На картах не было, а на самом деле были.

Той грунтовки, на которой прошлой ночью они уничтожили усиленный немецкий разведвзвод и завладели «опелем», тоже не было на карте. А поди ж ты — вот она, прыгает впереди в приглушённом свете фар.

Хорошо, что сегодня обошлось без дождя. Форма немецкая успела высохнуть, и дорога не размякла до состояния полной непроходимости. Максим ехал в кабине и думал, что в его времени, в конце двадцать первого века, Россия практически полностью справилась с одной из своих извечных бед — дорогами. Их стало много, и были они хорошие. Даже очень хорошие. Самовосстанавливающееся износостойкое покрытие, инфраструктура, безопасность. Шик и блеск. Причём в любой части необъятного Союза, а не только в значимых центрах.

Нет, конечно, хватало и грунтовок, но их количество и качество не шло ни в какое сравнение с тем, что наблюдал Максим здесь. Пожалуй, в утверждении, что русские дороги сражались в Великой Отечественной войне против общего врага наравне с Красной армией и партизанами, была изрядная доля истины.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Мы-то что, люди привычные, а вот немцы… То-то они стараются держаться хотя бы тех дорог, что есть и особо не суются по сторонам. И правильно делают. Завязнешь — никакой трактор не вытащит. Ещё и сам трактор вытаскивать придётся.

Но всё равно хорошо, что не было дождя. Потом, родной, потом. Дай сделать дело и выбраться к своим. А уж потом лей-поливай…

Проскочили место вчерашнего боя. Максим равнодушно проводил глазами остовы немецкого танка и бронетранспортёра. Сколько их ещё застынет в этой войне по русским полям и дорогам! Сколько полуразложившихся смердящих трупов в мышиной форме придется похоронить! Миллионы. Что ж, они сами выбрали эту судьбу. Аминь.

Максим подумал было о том, что и советских солдат ляжет не меньше, но потом вспомнил знаменитые слова одного из руководителей России из тех времён, когда она набирала силу после развала первого Советского Союза: «Мы как мученики попадём в рай, а они просто сдохнут».

Верные слова на все времена и для всех русских людей. Любой национальности и вероисповедания.

Ромодан объехали с севера, сделав изрядный крюк. В какой-то момент пришлось съехать с грунтовки, которая вела в посёлок, и двигаться прямо по полю. Максим в очередной раз порадовался отсутствию дождя. На этот раз вслух.

— Ага, — подтвердил шофёр. — Везёт. Но я так скажу, товарищ лейтенант, мы бы и по дождю здесь проехали. Но, то есть, если б он, понятное дело, не зарядил на неделю. Машина — зверь. Это ж полноприводный «опель»! Настоящая находка. Четыре колеса ведущих, где хошь пройдёт, — Захар Чурсин любовно похлопал ладонью по баранке. — Хорошо, что мы его не уконтрапупили, послужит теперь.

Проехали вдоль ещё одной железнодорожной ветки на юг (здесь снова обнаружилась грунтовка, идущая параллельно с железной дорогой). Затем выбрались на довольно широкую мощёную дорогу, соединяющую Лубны и Миргород, и здесь, рядом с железнодорожным переездом, нарвались на немцев.

Патруль из двух солдат под началом унтер-офицера словно материализовался в свете фар на дороге.

Унтер-офицер поднял руку, останавливая машину.

— Может, задавить его на хрен? — деловито осведомился Чурсин.

— Ни в коем случае. Останови.

Машина остановилась.

— В чём дело, унтер-офицер? — осведомился по-немецки Максим, высунувшись из окна и стараясь придать голосу максимум недовольства.

— Проверка, господин лейтенант, — луч фонарика мазнул по лицу и погонам Максима, ушёл чуть в сторону. — В округе неспокойно. Мы охраняем железнодорожный переезд и у нас приказ проверять всех. Кто вы и куда направляетесь?

— Лейтенант Манфред Канн, — представился Максим, махнув удостоверением. — Семьдесят шестая пехотная дивизия, разведбатальон. Направляюсь на аэродром.

— С какой целью?

— Извините, унтер-офицер, этого вам знать не обязательно. Вы тоже из семьдесят шестой?

— Да.

— Имя командира дивизии?

— Генерал-лейтенант де Ангелис! — отрапортовал унтер-офицер.

— Максимилиан де Ангелис, — поправил Максим. — Кавалер Железного креста двух степеней. Всё правильно. Проверка должна быть для всех, не так ли?

— Проезжайте, господин лейтенант, — сказал унтер-офицер, явно успокоенный этим коротким диалогом. — Аэродром тут неподалёку, в двух километрах, — он показал рукой, в каком направлении находится аэродром.

— Я знаю, спасибо.

Пока они разговаривали, один из солдат подошёл к машине со стороны водителя, забросил винтовку на плечо, достал сигарету и обратился к Захару, сидевшему за рулём с равнодушным лицом:

— Огня не найдётся, камрад?

Максим подобрался.

Чурсин покосился на командира.

Максим незаметно для немцев сделал движение рукой, словно щёлкает зажигалкой. Слабого освещения кабины хватило, чтобы Чурсин увидел.

Шофёр достал из кармана трофейную немецкую зажигалку, щёлкнул, высекая огонь, протянул в окно.

Немец вскочил на подножку, прикурил.

— Danke[185], — поблагодарил.

Чурсин кивнул, убрал зажигалку.

— На задерживайте машину, солдат, — строго сказал Максим и добавил, обращаясь к шофёру. — Поехали!

Солдат спрыгнул с подножки.

Чурсин включил передачу и тронулся с места.

— Уф, — сказал он через некоторое время, когда грузовик отъехал подальше. — Не захочешь, а немецкий выучишь.

— Учи, Чурсин, учи, — сказал Максим. — Язык врага нужно знать.

Машину оставили на опушке смешанной ясенево-берёзовой рощи неподалёку от аэродрома. Загнали поглубже, замаскировали ветками.

Роща росла на холме, с которого открывался прекрасный вид на аэродром. Днём, разумеется. Безлунной ночью солдаты могли разглядеть разве что несколько приглушённых электрических огней, разбросанных там и сям по аэродрому.

Однако Максим мог разглядеть всё.

Минут пятнадцать он не отрывался от троофейного полевого бинокля с шестикратным увеличением.

Увидел взлётно-посадочную полосу.

Открытые стоянки для самолётов, на которых насчитал двадцать один Ю-88. Неполная группа, судя по всему. Три эскадрильи по семь самолётов. Потрепали вас, ребятки, потрепали. Маловато, но всё-таки. Ничего, мы добавим.

Слева от ВПП[186] заметил три охраняемых склада, расположенные рядом друг с другом. Вероятно, ГСМ[187], боеприпасов и вооружения, имущественный. Все три охранял один часовой, размеренно и неторопливо вышагивая между ними по одному и тому же маршруту.

Перед ВВП — командно-диспетчерский пункт с деревянной вышкой. На вышке едва заметно мигает огонёк сигареты.

Ещё один часовой.

Курит в кулак, злостно нарушая дисциплину.

Кури, кури напоследок, недолго осталось.

Дальше, за складами, автопарк. Там тоже может быть часовой, хотя отсюда не видно. И один на КПП, в будке со шлагбаумом, сразу на въезде.

Плюс наверняка имеется часовой на стояночных площадках для самолётов. Один, как минимум. А скорее всего, их двое. Один самолёты стережёт, а второй у зенитной пушки, — вон она, двадцатимиллиметровая FlaK образца тридцатого года, четыре ствола из-за мешков с песком выглядывают.

Правее зенитки — то ли сарай, то ли будка. Оттуда доносится характерное тарахтение. Бензиновый генератор. Не охраняемый.

Итого: шестеро часовых. В самом удачном случае — пять, если автопарк без охраны.

До хрена.

В палатках и двух наскоро сколоченных бараках ближе к роще — лётный состав, техники и все остальные. Спят. Ну, спите, спите. Там часовых нет.

— Николаев, Гринько, — шёпотом позвал Максим.

— Здесь, — отозвались красноармейцы.

— Ваша задача — КПП, автопарк и склады. Это вон там, левее. Николаев, ты убираешь часовых. Сначала на КПП, потом в автопарке, потом складского. Гринько, за тобой минирование складов. На автопарк не отвлекаться, чёрт с ним. Там, кстати, может и не быть часового, но на это особо не рассчитывайте. Николаев, понимаешь где это, видишь хоть что-то?