Кобура на его ремне была расстёгнута, в правой руке плясал «вальтер». Широко раскрытые голубые глаза были полны страха и ненависти.

— Не подходите, — хрипло предупредил он, когда свет фонарика упал ему на лицо. — Не подходите, я буду стрелять.

— Уже испугались, — насмешливо сказал Максим. — На вас, лейтенант, сейчас направлено несколько стволов, так что лучше бросьте свою пукалку от греха.

— Буду стрелять, — упрямо повторил лейтенант и облизнул пересохшие губы. — Уберите фонарь, он меня слепит!

Максим засмеялся.

— Давайте меняться. Вы бросаете пистолет, а мы убираем фонарь.

Лейтенант подумал, положил пистолет рядом с собой, продемонстрировал пустую ладонь.

— Э, нет. Бросьте его ко мне.

Лейтенант отшвырнул пистолет дальше.

— Вот так-то лучше, — сказал Максим. — Имя? Звание и должность? Подразделение? Цель задания?

— Я ничего не скажу, — ответил лейтенант.

— Смелый, — констатировал Максим. — Прямо герой. А под пытками? Причём не вас будем пытать, а ваших людей. Некоторые из них ещё живы. Например, ваш водитель, ефрейтор.

Максим посветил на ефрейтора. Пуля пробила тому грудь, лицо было залито кровью из разбитой брови, но солдат находился в сознании — полулежал, откинувшись на борт бронетранспортёра, кривился от боли и часто моргал длинными и по-девичьи густыми ресницами.

— Пытайте, — сказал лейтенант. — Не зря фюрер говорил, что русские — это звери. Варвары.

— По-вашему, чтобы стать цивилизованным человеком, нужно убивать евреев, цыган и славян и душить в газовых камерах стариков, инвалидов, детей и женщин?

— Я вас не понимаю. В каких камерах?

— Значит по первому пункту о евреях, цыганах и славянах у вас нет возражений?

— Не ловите меня на слове!

— Больно ты мне нужен, ловить тебя на чём-то, — Максим перешёл на «ты». — Мне, в общем-то, и так понятно, откуда вы и зачем здесь появились. Но я рассчитывал оставить в живых тех, кто поделится информацией. Теперь же придётся просто всех убить.

— Не надо, господин офицер, — с трудом произнёс ефрейтор и вытер тыльной стороной ладони кровь, проступившую на губах. — Я скажу.

— Молчите, ефрейтор, — процедил лейтенант. — Имейте мужество встретить смерть, как истинный ариец!

— Вот вы, господин лейтенант, и принимайте. Как истинный ариец. А я жить хочу. Семнадцатая армия, господин офицер. Четвёртый армейский корпус, семьдесят шестая пехотная дивизия…

— Замолчи! — с неожиданной прытью немецкий лейтенант рванулся вперёд, стараясь дотянуться до пистолета.

Максим подождал, пока он дотянется, и дал короткую очередь.

Та-та-та!

Пули разнесли лейтенанту череп. Тот дёрнулся и затих.

— Продолжайте, ефрейтор.

Делая паузы, солдат рассказал то, о чём Максим уже догадывался, — их первый взвод (разведбатальон, третья рота), усиленный танком, был послан вперёд с целью обнаружения русских.

— Нам приказали тут же отступить, когда завяжется бой. Но мы не думали, что вы так близко.

— Семьдесят шестая дивизия?

— Да.

— Кто командир?

— Генерал-лейтенант Максимилиан де Ангелис.

Ишь ты, подумал Максим, тёзка.

— КИР, — мысленно позвал он. — Проверить можешь?

— Всё правильно, — ответил тот. — По моим сведениям семьдесят шестой пехотной дивизией в этот период командовал генерал-лейтенант Максимилиан де Ангелис. Австриец. Двадцать третьего ноября сорок второго года дивизия вместе с хорошо нам знакомой шестой армией попадёт в окружение под Сталинградом и будет почти полностью уничтожена.

— Туда ей и дорога. Ефрейтор, — обратился он к немцу. — Где расположен ваш полк?

— В окрестностях посёлка Ромодан. Там же и дивизия. Ещё полевой аэродром. Бомбардировщики — «юнкерсы», три километра на юг от села.

Максим припомнил карту и масштаб. Получалось около двадцати километров по прямой. Близко, надо торопиться.

— Хорошо, ефрейтор. Вы сказали правду, поэтому убивать вас я не стану.

— Я тяжело ранен, — сказал ефрейтор, закашлялся и вытер с губ кровь. — Мне нужна медицинская помощь.

— Знаю. Больше скажу. Пуля застряла в груди, в лёгком, и вам нужна срочная операция. Но это невозможно. Понимаете меня?

Ефрейтор молчал, глядя исподлобья.

— Понимаете, — констатировал Максим.

В «Ганомаг» запрыгнул Латышев.

— Ну, что тут у нас?

Максим коротко передал слова ефрейтора.

— Двадцать километров, значит, — повторил Латышев. — Близко.

— Вот и я говорю. Но успеть можно.

— Особенно, если воспользоваться техникой. Ты не поверишь, но грузовик, «опель», цел. Колесо только пробило. Ребята сейчас заменят и можно ехать.

— Отлично. Свисти, когда будем готовы. Я ещё побеседую с ефрейтором.

— Что с ним беседовать? Он уже всё сказал. Пристрелить его, и все дела.

— Я обещал жизнь тем, кто даст информацию. Он дал. Кстати, что с остальными ранеными немцами?

— Добили. Там было-то всего четверо.

— Не слышал выстрелов.

— Мы ножами, — ухмыльнулся Латышев. — Патроны ещё на них тратить. Опять же, лишний шум ни к чему.

— А наши потери?

— Один убит, трое ранены. Легко, царапины.

— Очень хорошо.

— Не то слово.

Ефрейтор, не понимая по-русски, с тревогой переводил взгляд с Максима на Латышева и обратно. Чувствовал, что разговор касается его.

— Ладно, заканчивай здесь, — Латышев развернулся и канул в ночную темноту.

— Насаживай, насаживай его! — послышался чей-то голос возле грузовика. — Ровнее держи, твою мать! Вот так. Теперь завинчивай…

Скоро поедем, подумал Максим и посмотрел на ефрейтора. Тот уже не вытирал рот, не было сил, кровь стекала на воротник мундира по подбородку и шее.

Максим подобрал «вальтер» лейтенанта, вытащил обойму. Выщелкнул патроны, оставив один. Снова вставил обойму.

— Вот что, ефрейтор… — начал.

Что-то изменилось.

Ефрейтор молчал, его глаза были по-прежнему открыты. Но это уже был взгляд неживого человека. Точнее, не взгляд. Потому что у мертвецов нет взгляда. Глаза ещё есть, а взгляда уже нет.

Для верности Максим попробовал нащупать пульс на шее. Пульса не было.

Максим, закрыл мертвецу глаза, сунул «вальтер» в карман лётного комбинезона и спрыгнул с бронетранспортёра.

Погибшего красноармейца похоронили на берегу Сулы, под ивами. Пока часть взвода собирала трофеи, другая помогала поставить на колёса грузовик, третья сапёрными лопатками быстро выкопала могилу в мягкой после дождя податливой земле.

Латышев произнёс короткую речь, в которой пообещал, что никого из отдавших жизнь за Родину советский народ не забудет, а враг обязательно будет разбит.

Дали скупой залп над могилой и пошли к «опелю».

Немцев хоронить не стали, бросили там, где они лежали. Забрали только оружие, документы, продовольствие, медикаменты и патроны. Сняли наручные часы с тех, у кого они были. Кто-то даже не побрезговал свои разбитые вдрызг прохоря[183] сменить на крепкие немецкие сапоги.

Это натолкнуло Максима на мысль.

— Егор, — обратился он к Латышеву. — Прикажи бойцам раздеть с десяток трупов. Тех, у кого обмундирование поцелее. Раздеть и разуть. Офицерский тоже, он в «Ганомаге лежит».

— Зачем?

— Форма врага — то же оружие. Если с умом использовать.

— Ага, — задумчиво произнёс лейтенант. — Лады, сделаем.

Проблема возникла с со спаренным танковым пулемётом MG-34. Никто не знал, как его снять, а бросать не хотелось.

— Да и хрен с ним, — в сердцах ругнулся Латышев, когда у очередного красноармейца ничего не вышло. — Довольно будет одного, с бронетранспортёра.

— Э, нет, — не согласился с таким решением Максим. — Дайте мне минуту.

В танке было темно, как… в танке. Но только не для Максима.

Он уселся на командирское сиденье, вдохнул запах металла, пороха, оружейного масла и чужого пота, огляделся. Вспомнилось детство, Москва, танковый музей в Кубинке, куда привёз его отец. Двенадцатилетний Максим завороженно ходил между грозными машинами прошлого, забирался внутрь тех, куда было разрешено забираться, представлял себя танкистом, ведущим бой с врагом. Думал ли он, что когда-нибудь будет сидеть внутри настоящего немецкого танка, который только что самолично подбил связкой гранат? Конечно же, не думал и не мог думать. При всей его тогдашней любви к фантастике, это было слишком фантастично. Ладно, отставить воспоминания, время не ждёт. Как же это делается…