Максим прыгал с парашютом — это входило в программу подготовки космонавтов. Прыгал, и не раз. Прыгал летом и зимой. На ровное травяное поле, на песок пустыни и заснеженную тайгу. Но одно дело лёгкий удобный парашют-крыло конца двадцать первого века, снабжённый прибором принудительного раскрытия и совсем другое — парашют лётчика образца сорок первого года. Старый добрый ПЛ-3М, как, наверное, мог бы кто-то сказать.

Но только не он, это будет слишком фамильярно и не соответствовать истине, потому что с таким парашютом он не прыгал никогда. Только в кинохронике видел.

Хотя принцип у всех парашютов одинаковый.

Зачем нам принудительное раскрытие?

Мы и сами с усами.

До земли чуть больше тысячи метров.

Значит, обычная трёхсекундная задержка.

«Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», — сосчитал он про себя, сгруппировавшись.

С силой потянул кольцо.

Рывок. Белый купол парашюта раскрылся над головой.

Максим ухватился за стропы и закрутил головой.

Воздушный бой продолжался выше и южнее.

Отбомбившиеся «катюшки» набирали высоту и уходили на запад. «Мессеры» продолжали наседать, но уже не так рьяно. Было видно, что их боевой азарт выдыхается. Во-первых, наши — и бомбёры, и истребители — продолжали яростно огрызаться. Во-вторых, у многих «фридрихов» явно закончился боезапас, и они покидали пространство боя. В-третьих, топливо в баках немецких самолётов тоже не бесконечно, а на базовый аэродром у Белой Церкви им возвращаться гораздо дальше, чем нашим.

Будем считать, ничья.

Северо-западный ветер сносил Максима к лесному массиву юго-восточнее Лохвицы.

Удачно, подумал он. Лес укроет. Пока ещё укроет. А там посмотрим. Самое главное, чтобы никакому фашисту не пришла в голову мысль поохотиться за одиноким советским лётчиком на парашюте. В этом случае он ничего не сможет противопоставить врагу. Совсем ничего.

— КИР, — позвал он, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.

— Здесь.

— Кто внизу — наши или немцы?

— А вот хрен его знает, — честно ответил КИР.

— Как это? Ты искусственный разум или где?

— Ну, я же не всемогущ. Обладаю только той информацией, которой… обладаю. Тебе напомнить, что наш удобный цифровой мир остался далеко в будущем?

— Ладно, не лезь в бутылку, это я так шучу. Нервы.

— Шутит он… Предупреждать надо. Одно могу сказать. По моим данным, Лохвицы немцы взяли вчера. В этом районе пытаются вырваться из котла части из разных армий. Пятая, тридцать седьмая, двадцать первая, двадцать шестая. Ты это и сам знаешь, вы же к ним на помощь и летели.

— Хочешь сказать, что внизу могут быть как наши, так и немцы?

— Именно это я и хочу сказать.

— Спасибо. Родной отец не смог бы меня утешить лучше, чем ты.

— У Стивенсона была «родная мать», — заметил КИР[177].

— Зануда.

— От зануды слышу.

Лес приближался.

Сверху было хорошо видно, что осень уже плотно вступила в свои права — жёлтые, оранжевые, красноватые пятна различных оттенков смело мешались с зелёными, создавая внизу красующийся под солнцем сплошной ковёр листвы. Пока ещё ковёр. Скоро он опадёт на землю, побуреет под дождями, а там и зима с её снегами и морозами.

На ум пришли строчки песни из фильма «Котовский», до съёмок которого осталось меньше года:

Потом ещё эти строчки, слегка переделав, вплёл в свой гениальный фильм «Кин-дза-дза» Георгий Данелия.

Так, товарищ киноман, не расслабляться.

Ниже, ниже, ещё ниже…

Вон удобная поляна посреди лесного массива. Довольно большая, попасть легко. Чуть-чуть подобрать стропы… вот так. Ну, приземляемся.

Это пока ты в сотнях метров от земли, кажется, что опускаешься медленно и плавно. На самом деле скорость спуска на ПЛ-3М около пяти с половиной метров в секунду. Почти двадцать километров в час. Прилично. Подвернуть ногу — легко. Если не знать, как приземляться.

Максим знал.

В сотне метров от земли он развернулся по ветру, сомкнул ноги и чуть согнул колени.

В сорока метрах вынес ноги чуть вперёд, напружинил мышцы.

Земля!

Принял удар обеими ступнями, упал на правое плечо, прижимая локоть к телу. Рядом мягко опал парашют.

Вскакивать сразу же не стал, огляделся лёжа. Прислушался.

Вроде, никого. Деревья слегка шумят под ветерком в тридцати метрах дальше, на опушке. Сверху доносится уже отдалённый звук множества авиационных моторов, треск пулемётных очередей и частое уханье автоматических пушек. Там продолжается бой.

А здесь, внизу, тихо.

Он поднялся, освободился от парашюта. Подумал было спрятать, но плюнул. Зачем? Найдут — и ладно. А ему уходить надо.

— Где сейчас фронт, КИР, хотя бы примерно?

— На востоке, где ж ещё. Сорок — пятьдесят километров, точнее не скажу. Нам нужно выйти к селу Петровка-Роменская, это километров тридцать отсюда. Потом — на Гадяч.

— Гадяч? Первый раз слышу.

— Город в Полтавской области, районный центр. Немцы возьмут его только двадцать седьмого сентября. Сегодня у нас тринадцатое. Две недели, время есть.

— Так получается, здесь серая зона сейчас?

— Что-то в этом роде. Будь начеку.

— Я всегда начеку.

Парашют всё-таки наскоро собрал и сунул под разросшиеся у земли ветки ближайшего боярышника. Так, чтобы со стороны не сразу заметить.

Боярышник был густо усыпан красными плодами, похожими на маленькие яблоки. Максим вспомнил, как мальчишками они обдирали ещё не созревший до конца боярышник возле школы. Сорвал одно «яблочко», попробовал.

А ничего! Уже сладковатое, есть можно.

Нарвал полные карманы (в его положении никакой едой пренебрегать не следует), вошёл под деревья.

Ну, здравствуй, поздоровался мысленно с лесом. Недолгим было расставание. Укроешь? Надеюсь на тебя.

Ветерок пробежал по ветвям, деревья зашумели, словно отвечая. Укроем, мол, даже не сомневайся.

Офицерский компас у Максима был, но он и без него прекрасно знал, где восток. Туда и пошёл.

Месяц, проведённый в лесу с партизанами, плюс врождённые и наработанные способности сказывались самым наилучшим образом, — ему не нужен был и сверхрежим, чтобы двигаться быстро и бесшумно. Ладно, почти бесшумно. При этом сам он слышал всё: перекличку птиц, шелест листвы, шорох ежа в ближайших кустах. Особенно прислушивался к птицам — они первые, кто сигнализирует об опасности. И самые первые — сороки.

Вот и сейчас.

— Хке-хке-хке, — характерно застрекотала одна впереди и правее.

— Чехчехчех — быстро и встревоженно ответила другая.

Максим остановился, поднял голову. Между ветвей мелькнуло чёрно-белое оперенье.

Что-то их обеспокоило.

Что?

Максим вошёл в сверхрежим, прислушался.

Звуков сразу прибавилось. Теперь он слышал, как падают в траву осенние листья. И не только это.

Вот они. Шаги. Осторожные, но недостаточно бесшумные, — нет-нет да и хрустнет тихонько тот же опавший лист под ногами. Или сухая веточка.

Трое идут. Держатся рядом, но не вплотную. В пределах видимости друг друга. Идут по направлению к нему.

Впереди раскинул ветви дуб. Не старый, но и не юный — в самый раз.

Максим вышел из сверхрежима (энергию нужно беречь) подпрыгнул, ухватился за ветку и через две секунды исчез среди ещё зелёной листвы на четырёхметровой высоте.

Поиграем в Робин Гуда.

Идущих было уже слышно и без всякого сверхрежима.

Да, трое.

Не торопятся, но и не медлят. Не разговаривают.

Ближе, еще ближе…

Вот они.

Внизу, между ветвей, мелькнула пятнистая зелёно-коричневая куртка и каска, на которой красовался импровизированный венок из травы.