— Начальника училища помнишь?
Разумеется, Максим не помнил. Но у него был КИР, который знал если не всё, то очень многое.
— Капитан Петров Сергей Максимович. Временно исполняющий должность начальника.
— Вот видишь — уже неплохо.
— Боюсь, этого для органов будет мало, — вздохнул Максим. — Товарищей по училищу, например, я вообще не помню.
— Никого⁈
— Никого. Удобно, да?
— Да уж. Ладно, давай так сделаем. Ты сейчас дуй за удостоверением в канцелярию, приказ я им уже отдал. Потом снова к доктору. Расскажешь ему всё. Но скажешь при этом, что летать не разучился. Да он и сам знает. Короче, пусть снова даёт разрешение на полёты. В виде исключения, с учётом, так сказать, обстоятельств. Заартачится — сам с ним поговорю. Однако уверен — не заартачится. Я же прямо сейчас пишу подробный рапорт и отправляю его в штаб дивизии. А там… Бог не выдаст — свинья не съест. Херня, Коля, прорвёмся.
— Конечно, Паша. Будем жить! — Максим решил, что использовать знаменитую фразу из фильма, который снимут только через тридцать два года, не грех[171]. Поёт же он песни из будущего. И они поддерживают людей, воодушевляют, дают надежду. Это главное.
— Будем жить, — с удовольствием повторил командир полка майор Коробков. — Это ты хорошо сказал. Да, ещё вопрос. Ты коммунист?
— Комсомолец.
— Но комсомольского билета нет, — констатировал Коробков. — Всё равно встань на учёт. Обратись к лейтенанту Игорю Никанорову, ты его знаешь, он комсорг полка. Пусть решит вопрос.
К десятому сентября положение на фронте ухудшилось катастрофически. Ещё седьмого числа вторая танковая армия Гудериана вышла к Конотопу. Девятого числа Конотоп и Чернигов пали.
Одновременно на юге, в районе Кременчуга, первая танковая армия фон Клейста вместе с семнадцатой армией вермахта форсировала Днепр, захватила плацдарм и пошла в стремительное наступление. Знаменитый «киевский котёл», в котором сгорели сотни тысяч советских солдат, не считая техники, начал приобретать свои кошмарные исторические очертания.
Благодаря КИРу Максим знал, что случится дальше.
Точно так же он и раньше знал про удары Гудериана, про форсирование немцами Днепра, про разгром и стремительное отступление советских пятой, тридцать седьмой, двадцать шестой, двадцать первой и других армий.
Он знал, что седьмого сентября, Семён Михайлович Будённый обратится в Ставку, предлагая немедленно отвести пятую армию, но получит отказ.
Двенадцатого сентября Будённого сместят с должности главнокомандующего войсками Юго-Западного направления, заменят на маршала Тимошенко. Тоже Семёна, но Константиновича. Это не поможет, и на следующий день, тринадцатого сентября, танки Гудериана выйдут к Лохвице. Клещи почти сомкнутся, вывести войска будет уже невозможно, а пятнадцатого сентября части пятой, тридцать седьмой, двадцать шестой и двадцать первой армий окончательно попадут в мешок.
Затем падёт Киев.
Всё это было Максиму известно. Но сделать он не мог ничего.
Хотя поначалу мысли были.
— Смотри, — излагал он свой план КИРу сразу после разговора с командиром полка. — По рапорту товарища майора меня отправляют в штаб дивизии, и там я немедленно требую встречи с высшим командованием. Под предлогом имеющихся у меня важных сведений. Архиважных!
— С высшим — это с кем? С товарищем Сталиным? — иронично осведомлялся КИР.
— Ну зачем сразу со Сталиным? С тем же Будённым. Или Кирпоносом[172], — энтузиазм Максима сдувался на глазах, он уже сам начинал понимать, что его план никуда не годится. Не план, а мечтания подростка, начитавшегося «попаданческой» фантастики, модной в первой половине двадцать первого века.
КИР почувствовал эту перемену.
— Понимаешь, да? — сочувственно спросил КИР. — Что ты скажешь, — правду? Как немцам? Так, мол, и так, я из будущего, дорогие товарищи предки. Летел на космическом корабле с целью мгновенно преодолеть пространство и попал в прошлое. Где корабль? Пришлось взорвать. В лучшем случае тебя отправят на психиатрическую экспертизу и объявят сумасшедшим. В худшем расстреляют, как шпиона и провокатора. Ни чудо-рубашка из поляризованного углерита, ни я не поможем. Но дело даже не в этом.
— Да, — вздохнул Максим. — Уже поздно. Будённый и так всё знает. Вообще все всё знают и видят, но каток истории просто так не остановить. Ещё неизвестно, что было в тех портфелях немцев, которые я захватил. Вполне возможно, детали немецкого наступления.
— Именно, — подтвердил КИР. — Более того, я в этом уверен. Но уже слишком поздно. Решения приняты, и всё случится так, как должно случиться. Ты можешь только приблизить победу. Насколько — не знаю, не думаю, что намного. На минуты. Возможно, часы. Но кардинально изменить ход войны, как и всей истории, ты не сможешь. Даже с моей помощью. Вспомни Единую теорию поля[173]. Сама реальность этого не допустит. Мироздание начнёт сопротивляться.
— Была такая старая фантастическая повесть братьев Стругацких, — вспомнил Максим. — «За миллиард лет до конца света». Там как раз мироздание сопротивлялось главному герою и его друзьям, когда они слишком близко подобрались к разгадке некоторых его тайн.
— Именно, — подтвердил КИР. — Как мы с тобой убедились на практике, путешествия в прошлое возможны. Но проверять на практике, можно ли его кардинально изменить, лично я бы не рискнул.
— Да и я, — сказал Максим. — Жизнь дороже.
— Причём не только наша с тобой, — сказал КИР. — Представь себе ситуацию. Ты говоришь, что из будущего. В качестве доказательства предъявляешь, например, углеритовую рубашку. А советские специалисты, которые начинают этой рубашкой заниматься, неожиданно гибнут при бомбёжке. Или ещё как-нибудь.
— Погоди, — догадался Максим. — Ты думаешь, мне удалось немецкий самолёт захватить не без помощи мироздания?
— А хрен его знает, — беспечно ответил КИР. — Может быть, нет. А может быть, и да. Загадка бытия, мать её. Остаётся одно. Незаметно приближать победу. В числе миллионов советских людей.
Временное удостоверение с печатью и подписью командира полка майора Павла Коробкова и даже фотографией 3×4 см. Максим получил в тот же день шестого сентября.
Приятно удивило, что удалось сделать фото — в полку нашёлся и фотоаппарат и человек, умеющий снимать и печатать фотографии, и даже все необходимые реактивы с увеличителем. Так что теперь у него в кармане гимнастёрки лежал фактически настоящий документ, удостоверяющий личность.
Из истории Максим знал, что в эти времена бумажным документам придавали чрезвычайное значение. Причём не только в Советском Союзе — во всём мире. Что совершенно естественно, поскольку бумага являлась основным носителем информации. «Без бумажки — ты букашка, а с бумажкой — человек!»[174], как говорят в народе. Выходцу из конца двадцать первого века, это до сих пор иногда кажется странным. Но он уже начал привыкать.
Комсорг полка лейтенант Никаноров, когда Максим обратился к тему с соответствующей просьбой, проблему решил быстро, по-военному.
— Тут и думать нечего. На ближайшем собрании примем тебя в кандидаты в члены ВЛКСМ, и все дела. В протоколе так и напишем — до выяснения обстоятельств, связанных с утратой документов. Я видел, каков ты в бою, сам тебе рекомендацию напишу. Вторую ещё кто-нибудь из наших даст. Годится?
— Вполне. Спасибо, товарищ комсорг.
— Какой я тебе товарищ комсорг? Просто Игорь.
Если с удостоверением и комсомолом трудностей не возникло, то с доктором Евгением Сергеевичем Сергеевым так просто не вышло.
Товарищ военврач третьего ранга, чьё звание соответствовало капитанскому, явно обиделся на то, что при их первой встрече младший лейтенант Николай Свят утаил от него симптомы амнезии.
— Вы понимаете, что амнезия, которую вы описываете — это серьёзнейшее нарушение мозговой деятельности, при котором я не могу допустить вас к полётам? — вопрошал он, перейдя на «вы» и строго глядя на Максима поверх очков.
