— Яволь, — нестройным хором ответили немцы.

К двум часам дня вагоны опустели.

Семеро немцев работали, как черти в аду — чётко, слажено, быстро, без перекуров. В какой-то момент к ним присоединился даже раненый Ханс Шварценбек, перетаскивая не слишком тяжёлые и объёмные грузы одной рукой.

Подвод, которые собрали по окрестным сёлам (каждому, кто согласился, было обещан щедрый продовольственный паёк), не хватило. То, что не поместилось на подводы, сгрузили на поляне, чтобы забрать позже.

Улов оказался богатый. Вагоны с немецкой тщательностью и аккуратностью были загружены под завязку. Ни комендант, ни ефрейтор не соврали: мешки с мукой, крупами, картошкой, сахаром и яблоками. Пятилитровые бутыли с растительным маслом. Коробки с консервами, колбасой, шоколадом, чаем, кофе, какао, сигаретами и сигарами. Бочки и канистры с керосином и бензином. Ящики с вином и шнапсом. Обмундирование, включая сапоги, ботинки и шинели.

Да, всё немецкое, но кому какое дело? Впереди осенние холода и дожди. Следом — зима. Русская, между прочим. Конечно, хилая немецкая шинель от морозов не спасёт, но это лучше, чем ничего.

Максим, работая вместе со всеми, думал о том, как быстро человек привыкает к новым обстоятельствам. Ещё несколько дней назад он, житель конца двадцать первого века, не знал ни в чём недостатка.

Потому что общество, в котором он жил, обладало мощной материально-технической базой, способной быстро, качественно и сравнительно недорого произвести всё необходимое.

Начиная от продуктов питания и заканчивая жильём.

Причём с избытком.

Любой советский человек мог всё это приобрести за те деньги, которые зарабатывал своим трудом. Без кредитной банковской кабалы или долгих лет суровой экономии ради накопления необходимой суммы.

И вот теперь он с радостью бедняка, на которого свалилось неожиданное богатство, таскает мешки с коробками и мысленно подсчитывает, на сколько этого хватит его товарищам-партизанам. Да, здесь, в 1941-м году, во время войны, под немецкой оккупацией, продукты питания, одежда и всё остальное были самым настоящим богатством. Единственным, что имело ценность. Потому что от их наличия или отсутствия напрямую зависела жизнь и смерть человека.

Порадовали и медикаменты. Кроме бинтов, марли в разной упаковке и жгутов, здесь были коробки с аспирином в алюминиевых футлярчиках; мазь от ожогов и обморожения; глазная мазь; настойка валерианы в стеклянных флаконах; таблетки под названием Cardiazol, которые Максим определил, как сердечные (тоже в алюминиевых футлярчиках); йод; салициловая мазь; слабительное; чистый медицинский спирт. А также мазь от комаров, пластырь и булавки. Нашлась даже коробка с ампулами морфия и шприцы.

Оружия и боеприпасов в вагонах не было. Зато обнаружился неожиданный подарок — два ящика 200 граммовых тротиловых шашек Sprengkoerper 28 и капсюли-детонаторы к ним.

Кроме того партизанам досталось семь винтовок маузер, один автомат MP-40, один пулемёт MG-34, один пистолет Walther P38, патроны к ним, шестнадцать ручных гранат и несколько ножей в ножнах.

Когда всё было закончено, Максим приказал облить вагоны и паровоз бензином и поджечь.

— Да как же… — растерянно сказал машинист Михалыч. — Я на этом паровозе пятнадцать лет считай, он мне как родной!

— Он сейчас немцам служит, Михалыч, — напомнил ему помощник.

— Да знаю я, — вздохнул машинист, стащил с головы засаленную кепку и швырнул её на землю. — Эх, сгорел сарай — гори и хата. Поджигай!

Обезоруженных немцев Максим отправил обратно в Белокоровичи:

— Меньше двадцати километров. К вечеру дойдёте.

— Нас отдадут под трибунал, — буркнул фельдфебель. — За то, что не оказали сопротивления.

— Надеюсь, вы не думаете, что я по этому поводу буду сильно грустить? — сказал Максим. — Хотя, подождите, вы подали мне мысль.

Он достал блокнот и, используя ящики с продовольствием в качестве стола и стульев, набросал по-русски записку: «Сообщаю, что продовольствие, снаряжение и медикаменты, направлявшиеся в распоряжение 62-й пехотной дивизии вермахта, были захвачены группой советских партизан. Охрана — отделение немецких солдат — оставлена в живых из гуманных соображений. Не пытайтесь нас искать — в русских лесах вы найдёте только свою гибель. Без уважения, младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Свят».

— По прозвищу Святой, — сказал Моисей Яковлевич, который как-то незаметно оказался рядом.

— Что?

— Раз уж вы решили играть в Робин Гуда, то следует записку подписать не только именем, но и прозвищем. Немцы сентиментальны и любят всякую мистику. Прозвище Святой должно их впечатлить.

— А что, — подумав, согласился Максим. — Так и сделаем.

«По прозвищу Святой» — добавил он, сложил записку и отдал фельдфебелю:

— Вот, передайте вашему начальству. А на словах добавьте, что я рассчитываю на их благоразумие, и никто из гражданского населения не пострадает. В противном случае обещаю большие проблемы.

— Яволь, — ответил фельдфебель и спрятал записку в нагрудный карман.

Когда немцы скрылись за дымом от горящих вагонов, к Максиму, сидевшему в задумчивости на ящике, подошёл Шило. Огляделся по сторонам, присел рядом.

— Есть предложение, — сказал тихо.

— Слушаю.

— Давай я их догоню через пару километров и прикончу, — он похлопал по немецкому автомату у себя на груди. — Пара очередей, и ваши не пляшут. Всё будет шито-крыто, обещаю.

— Зачем? — просил Максим.

— Что — зачем?

— Зачем их убивать?

— Как… Это же немчура, враги.

— Если бы я хотел их убить, я сделал бы это сразу.

— Ну… я думал, ты оставил их в живых, чтобы они помогли вагоны разгрузить.

— Нет, не только поэтому. Слушай, Валера, я ценю твою инициативу, но пусть идут. И пусть доберутся живыми. Так надо.

— Почему? — нахмурился Шило.

— Потому что, как правильно заметил Моисей Яковлевич, я с немцами играю. И хочу посмотреть, каков будет ответный ход. Надеюсь, ты понимаешь, что я не обязан тебя посвящать во все планы и подробности?

— Понимаю, — буркнул Шило, отводя глаза.

Шило ушёл. Максим уже было поднялся, чтобы заняться другими делами, но тут подошла локомотивная бригада в полном составе и выразила желание присоединиться к отряду.

— А как же семьи? — спросил Максим. — Михалыч, ты, помнится, упоминал, что тебе семью кормить надо?

— Так-то оно так, — вздохнул Михалыч. — Да только кто ж её кормить будет, ежели меня в расход пустят?

— Кто, немцы?

— Може, и они. А коли не они, так мельниковцы. В Белокоровичах и по всей округе — их влада[88]. Целый отряд стоит, человек двести с лишним. Есть и местные, но бiльша часть с Западной Украины, с Тернополя, Станислава[89], Стрыя. Со Львова есть. Зброя[90] вся немецкая, немцы их снабжают. Полицаи — вси они. Коммунистов и сочувствующих вбили. Раненых красноармейцев троих и тех, кто их укрывал — тоже. Две семьи жидiв, пожилые уже люди, пять человек — двух мужчин и троих жинок[91] — вбили в лесу за селом. Спасу от них нема никому, и управы також нема. Что хотят, то и роблют[92]. И что им в голову взбредёт — никто не знает. Головный у них — Тарас Гайдук, со Станислава. Чисто бешеный пёс, инакше[93] не скажешь. Ходит с нагайкой весь час[94]. Я с ним поцапался однажды, так чуть нагайкой по морде не получил.

— Но не получил? — поинтересовался Максим.

— Я сказал, что военному коменданту в Лугинах пожалуюсь, Густаву Веберу. Може, знаете такого?

— Знаю. А комендант тебя ценит?

— Коменданту надо, чтобы паровозы по рельсам ходили. С вагонами. Кто буде их вести, не мельниковцы же.