Экспериментальный молекулярный синтезатор оказался в имеющихся обстоятельствах едва ли не самым полезным устройством на корабле. Не считая КИРа, естественно.

Синтезатор мог изготовить или изменить, согласно заложенной программе, какую-нибудь простую вещь из подходящих материалов. Тот же штурмовой плазмотрон не мог. А, к примеру, молоток, нож, ложку или, допустим, золотую монету, мог. Была бы программа, энергия и подходящие материалы.

То же золото в синтезаторе получалось не из чего угодно, а только из металлов платиновой группы, а также ртути и меди.

Для железа лучше всего подходили кобальт, никель, хром и марганец.

И так далее. То бишь, для превращения одного химического элемента в другой, нужно было, чтобы они стояли близко друг к другу в Периодической таблице Менделеева.

То же было и с относительно сложными материалами.

Для бумаги нужна была та же бумага или хотя бы целлюлоза, дерево, хлопок, лён и ли пенька.

Для хлопковой ткани — хлопковые волокна.

Для кожи — кожа.

Для пластмассы — каучук, смола, бакелит, этилен, бензин или хотя бы нефть.

И так далее, и тому подобное.

Энергии синтезатор жрал немерено, часто давал сбои в работе и стоил как небольшой город. Но, как надеялся Максим, должен был оправдать себя полностью.

Утро выдалось тёплым и ясным. Над болотной водой, подёрнутой ряской, носились стрекозы. Пели птицы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, радовали глаз вместе с листвой. Пахло водой и травой. В синем небе неторопливо плыли пухлые белые облака.

— Тишь да гладь, божья благодать, — побормотал Максим, причаливая к берегу. — И не скажешь, что совсем рядом война. Война и враг.

Он не поленился упаковать лодку и спрятать её в рюкзак.

Медленно огляделся. Прислушался. Определился с направлением и бесшумно зашагал по лесу.

Вскоре впереди, среди деревьев, в пятнах света и тени показался силуэт И-16.

Максим остановился за мощным высоким и раскидистым буком. Положил руку на его гладкую кору. Расслабился. Постарался слиться с деревом, услышать, почуять, как корни тянут из земли влагу, как она поднимается вверх по стволу, расходится по ветвям. — Тук-тук-тук, — медленно билось сердце Максима.

— Шхуд-шхуд-шхуд, — толчками растекалась по дереву жизненная сила.

Даже листья, казалось, шелестят, подчиняясь не ветерку, а некому ритму, идущему откуда-то из самого древесного нутра.

— Хороший, хороший, — пошептал одними губами Максим, поглаживая пальцами кору. — Я — свой. Не бойся. Я — свой.

Он знал: чтобы раствориться на местности, стать невидимым и неслышимым, мало уметь бесшумно передвигаться и умело использовать средства маскировки. Нужно стать этой местностью.

В лесу — деревом.

В степи — травой.

В горах — камнем.

В пустыне — сыпучим песком.

В городе — абсолютно блеклой, ничем не примечательной фигурой, чуть шаркающей походкой направляющейся по каким-то своим ничего не значащим делам. Без ярких мыслей и чувств.

Всё в природе обладает своим внутренним ритмом и, если уловить этот ритм, подчиниться ему, влиться в него, тебя пропустят взглядом человеческие существа — те, кто из ритма выпадает.

Разве что звери учуют, нюх не обманешь, но со зверем всегда можно договориться. Или напугать.

Говорят, так умели древние охотники — те, кто не брал от природы лишнего, но всегда приносил своей семье добычу.

Теперь так умеют русские военные разведчики. Не все, но многие.

Максим умел.

Конечно, можно было положиться на дрон-разведчик.

Но Максиму хотелось потренироваться в умении исчезать. Он давно этим не занимался, требовалось освежить навык.

Что ж, вроде бы всё тихо и мирно. Он никого не видит и его тоже не видит никто.

Максим подошёл к упавшему самолёту, запрыгнул на подломившееся крыло, обследовал кабину.

Пулемёты и оставшиеся патроны к ним, как Максиму уже было известно, немцы забрали. Что ж, разумно. Сам не заберёшь — достанется другим. К примеру, партизанам.

А вот парашютом, испачканным в крови русского лётчика, побрезговали.

Максим сбросил парашют вниз на траву, стянул с сиденья чехол из овчины, тоже сбросил. Пошарил в кабине, ничего полезного больше не нашёл, спрыгнул.

Жалко пулемёты, могли бы пригодиться после соответствующей переделки. Однако на нет, как говорится, и суда нет.

Он вернулся на корабль, стараясь не оставлять следов, дал задание КИРу, а сам уселся в рубке перед обзорным экраном. Пора было узнать местность получше.

Он направил дрон-разведчик к речке. Потом, через поле, к селу Лугинки. Это было совсем небольшое и бедное село. Невысокие, потемневшие от времени, бревенчатые хаты, крытые соломой или дранкой.Плетни вокруг огородов с надетыми на вертикальные колья глиняными горшками.

— Плетень по-украински тын, — не преминул заметить КИР, который, естественно, вместе с Максимом следил за тем дроном-разведчиком.

— Помню. А горшок — глечик. Крыша — дах. Погоди с языком. Почему я не вижу столбов с электрическими проводами? Здесь нет электричества?

— Не нашёл сведений, — сообщил КИР. — Значит, нет. Это сорок первый год всё-таки, не всюду электричество дотянули. В таких маленьких сёлах, как это, вполне может не быть.

— Трудно себе представить, — сказал Максим. — Но приходится.

Дрон-разведчик поднялся чуть выше.Село Лугинки ушло куда-то вправо, на экране проплыл уже знакомый двухэтажный грязно-жёлтый помещичий особняк с черепичной крышей, какие-то сараи.

Максим повёл дрон над грунтовой дорогой, которая огибала рощу и устремлялась вверх по пологому склону. Сбоку от дороги, между берёз, бежала утоптанная тропинка.

Надо же, подумал Максим, проезжая часть и тротуар. Всё, как положено.

Он представил себе, в какое месиво эта дорога с тропинкой превращаются в период осенне-весенней распутицы и усмехнулся. Вот оно, стратегическое оружие России, которое выручало её при нашествии врагов во все времена наряду с мужеством, отвагой и упрямством русского народа. Дороги. Непроходимые осенью и весной. С липкой пылью до небес летом. С метелями, глубокими снегами и смертельными морозами зимой. Сколько вражеских костей лежит по их обочинам, и не сосчитать. А сколько ещё ляжет…

Разве что татаро-монголы смогли в своё время противостоять этому «оружию». Но лишь потому, что с рождения были в седле, а их кони и они сами с одинаковым терпением переносили и жару, и метели с морозами, и любое бездорожье. Это вам не Европа, где ещё древние римляне предпочитали перемещать свои непобедимые легионы по отменным дорогам, которые сами же и строили.

Над деревянным мостом, переброшенном через ручей, дрон обогнал телегу, в которую была запряжена неказистая гнедая лошадка. В телеге лежало несколько мешков, при виде которых в голове Максима всплыло полузабытое слово «дерюга».

На передке телеги с вожжами в руках сидел, заросший чёрной щетиной, мужик неопределённого возраста с дымящейся самокруткой в зубах. На мужике были надеты какие-то серые штаны, заправленные в пыльные разбитые сапоги, и совершенно ветхий, лоснящийся на локтях, коричневый пиджак поверх зеленоватой рубахи. На голове — кепка-восьмиклинка. По сравнению с остальной одеждой выглядела относительно новой и даже чуть ли не модной.

— Зависни над ним, — попросил КИР. — Хочу одежду скопировать получше.

— Эй, ты меня собрался в это одевать?

— Не совсем. Но похоже. Если ты думаешь, что в моей памяти полно примеров одежды этого времени и этой местности, то ошибаешься. Что-то есть, конечно, но крайне мало. А Сеть здесь отсутствует и появится не раньше, чем лет через шестьдесят. Ты вот дал мне задание одежду скроить из тех материалов, что у нас имеются, в это не так просто.

— Извини, не подумал, — сказал Максим. — Ты прав, нам нужна полная идентичность.

— Именно, — подтвердил КИР. — Всё, срисовал, полетели дальше.

Дрон обогнал телегу и поднялся ещё выше. Впереди показался перекрёсток.

Вот и дорога, мощёная камнем. Теперь налево — туда, где в паре километров уже виднеется другое село — Лугины.