— Всё равно не понимаю, — младший лейтенант был очень расстроен. — Как можно строить коммунизм без Коммунистической партии?

— Можно. Если назвать его социализмом, вернуть частную собственность в определённой мере и принять тот факт, что заставлять человека безоговорочно следовать той или иной идеологии — большая ошибка. Наша идеология — честный труд, справедливость и защита для всех. А наша партия — все советские люди, которые просто знают, что живут в лучшей стране на свете. Потому что это факт.

— И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить?[61] – процитировал лётчик.

— Именно.

— Ты сказал — вернуть частную собственность. Это что получается, у вас буржуи себя хорошо чувствуют и жируют?

— Напомни, какого ты года рождения, двадцатого?

— Двадцатого, — подтвердил Николай.

— НЭП помнишь? По идее должен был застать краешком.

— Так и есть. Краешком помню. Отец рассказывал, если бы продразвёрстку продналогом не заменили, совсем худо бы пришлось сразу после Гражданской войны. Он в Первой Конной у Будённого Семёна Михайловича воевал. Подо Львовом был ранен, комиссовали. Домой в деревню вернулся, а тут продразвёрстка. Три четверти урожая, считай, отдать надо… — взгляд Николая затуманился, лётчик вспоминал непростые дни.

«А когда они были простые?» — подумал Максим, а вслух сказал:

— Видишь. А теперь представь, что НЭП не свернули бы в двадцать девятом. Умерли бы твои родители от голода в тридцать третьем?

Николай задумался, потёр нижнюю губу характерным жестом.

— Трудный вопрос, — признался он. — С одной стороны… с другой стороны… Может, и не умерли бы.

— Наверняка бы не умерли, — сказал Максим. — Долго рассказывать, но у нас своего рода НЭП. И он прекрасно уживается с социализмом, уж поверь. Главное, не давать ему много воли, в узде держать. Понимаешь, почему?

— Что ж тут не понять. Дай жадному волю, он тут же в мироеда превратится, будет жрать в три горла и всё под себя подгребёт, до чего дотянется… К слову, как вы боретесь с врагами народа? И вообще, с нарушителями социалистической законности? С теми же ворами? И кто стоит во главе государства, если нет партии?

— Ого, сколько вопросов сразу, — засмеялся Максим. — Для борьбы с нарушителями социалистической законности, ворьём и прочим криминалом у нас имеется прокуратура, милиция, независимые суды. Совершил преступление? Отвечай. Сиди в тюрьме или работай в исправительно-трудовой колонии. А врагов народа у нас нет. Точнее, есть, но все они живут за границей. Не согласен с нашими порядками и законами? Уезжай. Вот Бог — вот порог. Или сам уезжай, или тебя выпроводят. Границы открыты. Относительно, конечно.

— И что, многие сами уезжают?

— Меньше, чем приезжают, — засмеялся Максим. — Советские люди хорошо живут. Хорошо и свободно. Бедных у нас нет. Богатых тоже. Обеспеченные — да, сколько хочешь. Если заработал деньги своим трудом — почёт тебе и уважение. Многие хотят жить в Советском Союзе. Вот и приезжают.

— Что, всех принимаете?

— Всех, кроме шпионов. Конечно, принимаем. Пусть едут, место много. Широка страна моя родная, — продолжил он цитату. — А кто во главе… Президент во главе.

— Президент? Как у буржуев?

— Название такое же, а суть разная. Буржуйские президенты — это ставленники капитала. Финансового или торгово-промышленного — неважно. Наш, социалистический президент, выбирается лучшими людьми Советского Союза. Героями войны и труда, ветеранами, многодетными матерями, заслуженными деятелями искусства, выдающимися учёными и предпринимателями. Избирательная система довольно сложная, долго объяснять, но суть такова, что лучшие выбирают лучшего.

— Голова кругом, — признался Николай. — Значит, не весь народ выбирает?

— Не весь. Как доверить такой серьёзный выбор, к примеру, мужчине, который не служил в армии или женщине, которая отказывается иметь детей по идейным соображениям? Молодому тунеядцу, живущему за счёт обеспеченных родителей? Алкоголику и наркоману, в конце концов?

— Что, у вас тоже бухарики и марафетчики имеются?

— Имеются, увы. Эта братия неистребима. Не так уж много, но есть. Вот я и спрашиваю. Как им всем доверить серьёзный выбор? Президент у нас на шесть лет избирается, у него большая власть, но ещё больше его ответственность перед страной и народом. Поэтому только так: лучшие — лучшего.

— И это работает?

— Отлично работает. В связке с Советами трудящихся, исполкомами, независимыми судами и прочими властными структурами — просто отлично. Не жалуемся.

— Ясно-понятно… А кто такие волонтёры?

Приходилось объяснять. Как и многое, многое другое.

— Знаешь, о чём я подумал? — заявил Николай на исходе второго дня за ужином. — Умирать не страшно, когда знаешь, что всё было не зря. Да, не так просто и быстро всё оказалось, но мы боролись не зря.

— Конечно, не зря! — с искренним энтузиазмом поддержал его Максим. — Только что это ты о смерти заговорил? Помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела[62]

— Мы на войне. Здесь костлявая в любую минуту может за тобой явиться и фамилию не спросить. Погоди, — выставил он ладонь, видя, что Максим собирается возразить. — Дай договорю. Я вот что подумал. Ежели помру до того, как мы уйдём… Смешно сказал. Умру до того, как мы уйдём. Ха-ха. Ладно, ты понял. Так вот. Похорони меня здесь, в лесу. Только место отметь как-нибудь, чтобы после войны вернуться… Или, не отмечай, бог с ним. Просто помни. Ты выживешь, я знаю. И вот ещё что. Забери мою одежду и документы. Пистолет тоже возьми. Пригодится.

— Я…

— Подожди, не перебивай, я ещё не закончил. Мы с тобой похожи, как братья. Думаешь, я не заметил? Сразу заметил. У меня был старший брат, между прочим. Тоже умер, как и мамка с батей… Вот. Заберёшь мои документы и станешь Николаем Ивановичем Святом. Младшим лейтенантом Рабоче-крестьянской Красной Армии. Лётчиком. Комсомольцем. Это тебя сильно выручит, в случае чего. Легенда та же — контузия. Ты очнулся в разбитом «ишачке», на земле уже, в лесу. Поначалу вообще ничего не помнил, даже имени своего. Потом, что-то вспомнил, что-то нет. Смекаешь?

— Я не умею управлять истребителем этого времени, тем более драться в воздухе! Я — пехота!

— Ты же говорил, что ты лётчик-космонавт?

— Ну да. Я прошёл общую лётную подготовку, летал на учебных самолётах, но…

— Взлететь и сесть сможешь?

— Э… наверное, смогу, — вынужден был признать Максим. — Если предварительно управление изучу.

— На И-16 всё просто. Смотри. Опускаешь элероны, разгоняешься до ста пятидесяти-ста шестидесяти километров в час — за скоростью по приборам следишь — тянешь ручку на себя и взлетаешь. Угол подъёма — шестьдесят градусов. Как скорость до двухсот семидесяти кэмэ в час дошла, — по приборам смотришь! — так ручку от себя плавно и переходишь в горизонталь. Ну, или уходишь в разворот, — он показал ладонью. — С креном пятнадцать-двадцать градусов в нужную сторону. Вот так. Понял? Просто всё. Садиться тоже. Снижаешься по глиссаде, выпускаешь элероны аккуратненько, гасишь скорость и садишься. Разберёшься, если на учебных летал. Суть одна и та же.

«Тем более, у меня есть КИР, который всё знает, — подумал Максим. — Подскажет, если что».

— Да, наверное, разберусь, если придётся, — сказал он. — Но ты давай живи. Понял? Приказываю, как старший по званию.

— Есть жить, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся Николай и облизал ложку, с помощью которой прикончил ужин. — Ну что, чайку?

Младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии Николай Иванович Свят умер шестнадцатого августа тысяча девятьсот сорок первого года, под утро.

Тревогу поднял КИР.

Максим проснулся мгновенно, бросился к Николаю. Тот уже не дышал. Лежал с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой на лице и, казалось, спал.

Но не спал.

— Когда это случилось? — отрывисто бросил Максим.