– Журналисты что-то напутали – с ними такое бывает постоянно. – Майкл резко распахнул глаза и повернулся к сержанту. – Возможно, кто-то из них и писал о моей дочери, просто ваша матушка этого не видела.

– Да, бесспорно, – протянул тот. – В любом случае – я запросил необходимые документы и через пару дней узнаю, что к чему.

– Вы что, не верите мне? Я же сказал: не стоит полагаться на газетчиков, – настаивал отец. Он зашел в кабинет жертвой, а сейчас пытался перетянуть одеяло на себя. С уверенностью доказывал сержанту, что не стоит поднимать архивы. Но мистер Лонг что-то заподозрил – его выдавали легкий прищур и блеск в глазах. В нем явно зрела идея.

Сержант поднял трубку телефона, набрал номер и пробасил:

– Пусть сюда зайдет мистер Хилл.

Не успел мистер Лонг повесить трубку, как в кабинет вошел мужчина лет тридцати. Констебль.

– Джон, проводите мисс Дебру на кухню, налейте ей воды, – сказал мистер Лонг. – Мне нужно наедине поговорить с ее отцом.

– Да, сэр, – отчеканил констебль и указал мне на дверь.

Когда мы с Хиллом оказались в коридоре полицейского участка, меня охватил ужас. «Отец не спустит мне это с рук, он обязательно изобьет меня», – стоило подумать об этом, как давно зажившие синяки и ссадины охватила фантомная боль.

Ни о чем другом я тогда не размышляла. Даже не задавалась вопросом, для чего сержант задержал отца. Только спустя время оказалось, что у отца намеревались просить взятку, чтобы мое существование в глазах городских властей осталось незамеченным. Калверт не раз говорил, что наш отец не гнушался тем, чтобы дать кому-то деньги за «дополнительные услуги». Думаю, точно так же он поступил с записью в церковных книгах. Не удивлюсь, если я считаюсь мертворожденной или скончавшейся через какое-то время после рождения.

Майкл вышел от мистера Лонга спустя двадцать минут. Лицо моего отца ничего не выражало, но я знала – дома мне достанется по самое не балуй.

– Пошли, – подозрительно спокойно сказал отец, рассматривая мой наряд. – Вырядилась как падшая девка.

Я впервые видела его таким уравновешенным. Даже решила, что со мной ничего не случится – меня не изобьют, не лишат еды. Сейчас смешно даже думать об этом. Майкл всего лишь красовался перед властями, а я уж было решила, что он стал человеком.

В кэбе отец сел на переднее сиденье, мне приказал расположиться сзади. Домой мы ехали в молчании. Но стоило переступить порог нашего жилища, как Майкл толкнул меня в стену и начал орать:

– Тварь неблагодарная! Позор семьи! Да тебя надо было убить сразу же, как только ты родилась. На кой черт я вообще послушался твою никчемную мамашу и оставил тебя в живых!

Я налетела на комод и ударилась виском об острый угол. По лицу потекла кровь, несколько капель упали на платье.

Пока отец с нечеловеческим ревом отчитывал меня, я прижимала руку к голове и шипела от боли, уже готовясь к новым ударам – я не сомневалась, что отец изобьет меня. Но отчего-то он медлил. Только стоял и кричал.

– Вырядилась в одежду падшей женщины! Ты хоть знаешь, чьей дочерью была твоя мамаша? Гарольда Телфорда – великого торговца картинами и примерного семьянина!

Отец подошел к окну и с ненавистью сплюнул на улицу.

– Теперь тебе придется работать до седьмого пота! Ты будешь батрачить без отдыха и питаться только хлебом и водой. Сволочь ты эдакая! Мы, по-твоему, богачи, что ли? У меня есть лишние деньги?! Полицейская шавка просит за раз столько, сколько мы зарабатываем за месяц, а то и за два! Быстро поднимайся и иди рисовать!

– Нет! – крикнула я. – Я больше не буду писать для вас с братом! Все! Убей меня, и дело с концом. И не надо будет никому платить!

– Да ты, дура, ничего не понимаешь… – Отец хрипло засмеялся. – Если бы все было так просто! Даже если ты сейчас свалишься замертво, мне все равно придется раскошелиться. Этим мерзавцам ничего не стоит показать в суде подделанные документы и посадить меня!

– Да и плевать я хотела на это!

– Ах, плевать. – Отец засмеялся. Он походил на гиену. – Знаешь, что я сейчас хочу сделать больше всего? – Майкл осклабился. – Превратить в месиво твою голову!

Я вжалась в стену, потому что он начал медленно идти ко мне, смакуя каждое произнесенное слово.

– Я бы с превеликим удовольствием убил тебя за то, что ты сегодня натворила на выставке, – зашипел он. – Когда я узнал об этом, даже прокручивал в голове сценарий, как именно буду это делать.

– Так чего ты ждешь? – прохрипела я.

– Потому что, черт тебя дери, мне нужны твои картины. Так что, голубка, – отец приблизился ко мне, – сейчас ты идешь и рисуешь. Как миленькая. Поняла?

На последнем слове он поднял ногу и со всей силы припечатал ботинок к моей скуле. Я заорала так, что перевернулись все внутренности, а после – ощутила во рту кровь и осколки зубов.

– Дубликат ключей мне, быстро!

Майкл запер меня на чердаке. Я сплюнула кровь с тремя зубами в горшок и без сил упала на кровать. Десны ныли, кровь продолжала скапливаться во рту, сердце бешено колотилось в груди, а голова кружилась.

Я была готова к смерти, но мысль о том, что она подобралась ко мне непозволительно близко, доводила до безумия.

Все казалось очень странным. Отец не сделал мне ничего плохого: комод и удар – мелочь. До этого бывали моменты и похуже – однажды Калверт выхаживал меня две недели. А тут – я была вполне здорова: остановить кровь, унять головную боль, обработать рану – и все, вперед трудиться.

Не шевелясь, я провалялась на кровати около трех часов. Ноги и руки затекли, на лице засохла кровь, голова раскалывалась от боли, и меня подташнивало. Я прислушивалась к каждому шороху в ожидании отца. Я знала – он обязательно придет, чтобы преподать еще один урок. Но не понимала, что это будет? Он явно собирался щадить мое тело во имя будущих денег.

«Он что-то обязательно сделает. Каким-то образом причинит боль. Он не может просто так оставить мою выходку на выставке. Но что он предпримет? Меня ведь ничем не ранить – я стальная. В теории: даже если бы запретил рисовать, я бы сказала: „Ладно“. Что же… что же он придумает?»

Ответ не заставил себя долго ждать. Отец пришел на чердак ближе к ночи, чтобы внести в мою жизнь ясность; чтобы избавить меня от тягостных дум.

Майкл нанес визит вместе с Калвертом. Распахнув дверь, толкнул брата в мою сторону, вошел сам, а после запер нас всех на чердаке. Я до сих пор слышу щелчок после поворота ключа – он стал точкой для меня и для брата. Жирной и увесистой. Точкой в наших прежних жизнях.

– А теперь смотри, что из-за тебя случится, – сказал отец и ногой со всей силы ударил валявшегося на полу Калверта в живот. Тот согнулся пополам и закашлял. А Майкл продолжил говорить, обращаясь ко мне, но смотря на брата: – Я просто понял, дорогая моя Дебра, что тебе плевать – больно твоему телу или нет, раз ты согласна даже на смерть. Тогда смотри, что будет с твоим близнецом. Я же знаю, что это он надоумил тебя нацепить тряпье матери и пойти на выставку. Калверт всегда млел перед тобой и твоим талантом. Хотя какой, к черту, талант?! Дебра, никакой ты не художник. Ты обычная уродливая девка! Просто толстосумы очень тупы, чтобы это увидеть. Если бы они знали, что за всеми картинами стоит женщина, они бы сожгли их! Лучше так, чем опозориться, сказав, что восхищался женской мазней.

Отец подошел к брату, схватил за волосы и заставил его выпрямиться. Когда Калверт перестал походить на улитку, последовал второй удар с ноги.

Брат ничего не говорил, словно онемел. От податливой куклы его отличали только редкие попытки защититься.

– Не переживай, сынок, твою физиономию не испорчу. Она нужна мне для продажи картин. Скажи спасибо папе, что в полиции никто не стал спорить с тем, что художник – ты, а не этот монстр. Просто понимаешь, родной, ваш с Деброй план сильно меня расстроил. До глубины души.

Следом отец поднял его за грудки и заставил сесть. Когда брат аккуратно вздохнул, видимо, надеясь на конец, Майкл со всей силы впечатал его в пол. Калверт шикнул, но не сказал ни слова. Человек, которого раньше я не могла перебить, стал немым.