– Все это – подарки вашего дедушки. Он вручил мне большой сундук за несколько месяцев до вашего рождения, сказав: «Я не знаю, кто у тебя будет, поэтому здесь наряды на любой вкус и цвет». Надевайте что хотите.

Калверт выбрал матросский костюмчик, я – темно-синее платьице с серебряными кружевами.

– Ты прекрасна, Дебра, – сказала мама, увидев меня.

– А я? – спросил Калверт.

– Конечно, дорогой.

Мама тоже нарядилась в изящное платье. Легкая ткань нежно-розового цвета струилась по ее телу словно водопад. Переливающаяся фиолетовая брошь, заколотая сбоку на талии, создавала из юбки волны. Пораженная божественной красотой, я подошла к маме и спрятала лицо в складках ткани, после чего заплакала. Я никогда не видела ничего прекраснее.

Мы сидели на моей кровати. Точнее, сидела мама, а мы с братом лежали у нее на коленях. Калверт – на одной ноге, я – на другой. Я чувствовала своей макушкой его макушку. И сейчас, вспоминая об этом, я думаю, тогда мы выглядели продолжением друг друга, двумя половинками одного целого. Скрепленные на веки вечные невидимой нитью.

– Можно я оставлю это себе? – спросила я у мамы, указав на свой наряд. – Обещаю, папа не узнает!

– Нет, милая. Это опасно.

Следующие несколько дней мама ко мне не приходила – такого прежде не случалось. Пусть на минуту, но она забегала, чтобы поцеловать меня. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью… но напрасно.

Много позже Калверт рассказал мне, что в тот день отец вернулся ночью. Он шатался и говорил грубо. Должно быть, он заметил, что нежно-розовое платье лежит не на месте, и избил маму, потому что утром брат видел ее заплаканной и в шляпке с вуалью, которая едва прикрывала синяки на лице.

Мама пришла ко мне спустя неделю после нашего маскарада – ждала, пока от бурых синяков останутся неясные следы. Она сразу упала передо мной на колени и в слезах начала просить прощения за длительное отсутствие. Говорила она долго, а я – молчала, потому что не могла вымолвить и слова от радости, что снова вижу своего ангела.

– Милая, скажи что-нибудь? Ну?

– Я думала, ты меня бросила.

– Нет, что ты.

Она так крепко обняла меня, что затрещали кости.

– Я никогда тебя не брошу.

Я никогда тебя не брошу, сказала она, но все-таки бросила.

По юношеским рассказам брата, конец тысяча девятьсот шестнадцатого года – начало тяжелого периода в нашей семье. Более двух лет шла мировая война, в Англии ввели обязательную воинскую повинность, и отцу пришлось все силы бросить на то, чтобы избежать призыва. Он провернул какую-то аферу, и его признали отказником, а потом… потом скончалась мама, и он был уже непригоден для службы, ведь стал единственным кормильцем в семье.

И то кормилец – слишком громкое слово для такого человека, как Майкл. Мы всегда жили на средства дорогого дедушки: сначала на его капитал, потом – на картины. Бо́льшую часть вырученного с продажи холстов отец пропивал, и, когда мама сильно простудилась, ей не доставалось средств на лекарства.

– Цыц, не ворчи. С продажи следующей картины куплю тебе все необходимое, – каждый раз говорил отец на мамины причитания, сопровождаемые кашлем. Он ни разу не выполнил обещания. Оставался непреклонен, даже когда маме резко стало хуже, а простуда переросла в нечто большее.

С уходом мамы мне пришлось стремительно повзрослеть – несмотря на небольшие годы, в домашних делах я стала ее заменой. К готовке отец меня не подпускал – всем занималась мисс Норма, – а вот уборка отводилась мне. Как правило, убираться мне нужно было быстро, пока отец ходил, как он говорил, «по делам». Тогда я успевала и помыться. С этим мне тоже никто не помогал.

За что я благодарна тому времени (времени, когда я взрослела), так это за живопись. Неожиданно для себя я начала рисовать. Одним словом – нашла в искусстве таблетку от мучительной реальности.

Я считаю, переломным моментом стали мои семь лет.

Как-то раз мне было особенно скучно, и я обратила внимание на кучу вещей, оставленных дедом. До этого я почти не прикасалась к ним – когда была жива мама, она всегда находила занятия для меня, а после ее кончины я потеряла ко всему всякий интерес. И вот однажды стало любопытно: «Что же там спрятано?»

Я долго перебирала одну вещь за другой. Среди хлама было много книг по живописи и египтологии. Мама немного научила меня читать, но этого было мало, чтобы брать в руки полноценные произведения. Поэтому я только разглядывала картинки. А картинок в книгах было хоть отбавляй. Сильнее всего меня поразила и напугала работа Дирка Баутса[36] «Низвержение в ад проклятых». Мама часто говорила со мной о Боге, о грехах и покаянии. Она наставляла быть смиренной, рассказывая о тех, кому «прямая дорога в бездну». Я не понимала, что такое «бездна», но работа Баутса показала мне ее. Потом я стала часто возвращаться к ней и, рассматривая, думать: «Отец так же закончит свое духовное существование?»

Позже я познакомилась с искусством не только пятнадцатого века, но и всех тех, что предшествовали ему. Не было и минуты, чтобы я не брала в руки какую-нибудь книгу. Но даже сейчас мне сложно сказать, что меня привлекало тогда в живописи. Вероятно, свобода.

И вот однажды я добралась до запертого сундучка. Он был из темного дерева с какими-то детскими каракулями вроде птичек, палочек и завитушек (то была египетская письменность).

Я попыталась поднять сундучок – он оказался тяжелым. Меня охватило желание открыть его, и я вспомнила о старом канделябре, завернутом в дедушкину рубашку. Не беспокоясь о шуме (никто и никогда не реагировал на звуки с чердака – хоть об стену бейся), я со всей силы стукнула канделябром по замку. Раздался треск.

Когда я распахнула крышку, меня обдало жаром, а после тут же затрясло от холода. Сначала я не поняла почему. Вроде ничего меня не поразило – что-то завернуто в старую тряпку, на дне сундучка какие-то книги. Однако руки дрожали, горло саднило.

Стиснув зубы, я взяла в руки ткань и начала разворачивать ее так осторожно и боязливо, будто внутри меня поджидала ядовитая змея – одна из тех, о которых рассказывал Калверт.

Поэтому, когда что-то выпало из ткани, я закричала и отползла от находки – мне почудилось, что мимолетные фантазии в действительности правда. Решила – передо мной нечто, что сможет убить ядом, и мучиться мне от удушающей боли несколько часов, вплоть до неминуемой кончины.

Кричала я долго, минуту точно. А потом засмеялась: «ядовитой змеей» оказалась кисточка. Необычная, скорее странная, но кисточка.

Дрожь сошла на нет, я вернулась к сундучку и начала дальше изучать содержимое дедушкиного тайника. Там были книги по египтологии и письма. Читала я медленно, но все же смогла понять, что передо мной «Книга мертвых», два тома «Описания Египта», письма к некоему Матье Драпо и несколько дневников.

Брат пересказывал мне книги про приключения, порой мы читали их вместе, поэтому я знала, что такое сокровища и пираты. В своих глазах я стала тем, кто раздобыл настоящий клад.

В египетских книгах было много картинок. Странных картинок, пугающих. Это были рисунки с изображениями полулюдей-полуживотных. Тело человека, а голова птицы! До этого я нигде не видела подобного, поэтому начала читать то, что оказалось в руках.

И спустя какое-то время во мне зародилось стремление взять в руки кисточку не для того, чтобы привычно покатать ее по полу, а для того, чтобы создать настоящее произведение искусства.

Я попросила брата достать мне хоть что-нибудь, на чем я могла бы тренироваться. Вскоре Калверт украл две картины из дедушкиного запаса.

– Отец все равно их пропьет. Лучше уж ты рисуй на другой стороне холстов, – сказал он.

Вместе с ними брат принес мне простые карандаши, масляные краски и одну кисточку. Однако от последней я отказалась – у меня была своя, египетская, с загадочными письменами.