Женя включила ноутбук и про себя поблагодарила Арсения за его нежелание ставить пароль. Друг не раз говорил:
– А зачем мне пароль? Никто еще не посягал на мое имущество.
И вот настал тот момент, когда посягнули. Хотя раньше Женя никогда бы так не поступила – не стала бы копаться в чужих вещах и записях без разрешения. Но сейчас ей было наплевать на все правила приличия. Единственное, что было важно, – новая встреча с сюрреалистичными глазами Скарабея. Хотя бы таким способом. Хотя бы в тексте.
Женя откинулась на спинку стула и перевела взгляд на «Взрыв», который был прислонен к стене напротив нее. Раньше она отгоняла любые мысли о том, что кисточка действительно связана с Древним Египтом, но сейчас… Или Арсений мог заблуждаться?
Также она заметила, что повествование Арсения изменилось. Прежде, когда он описывал жизнь Гарольда до сорока лет, друг выступал безликим рассказчиком, а сейчас сам проступал между строк. Видимо, собирать информацию становилось все сложнее. Сейчас Женя читала скорее заметки, а не структурированную биографию.
Стоило большого труда найти записи Гарольда, которые он делал во время поездки в Египет. Такое ощущение, что он вел дневник, но потом уничтожил бо́льшую его часть. Но есть и интересные моменты. Уже в лондонских записях он часто обвиняет Египет во всем, что с ним происходит.
Запись от 1886 г. (его жена тогда готовилась к родам):
«Сегодня ночью я видел страшный сон. Темная мгла поглотила мою жизнь, и чей-то голос произнес:
– За то, что ты увез мое сокровище, твой род будет проклят. И смерть жены – только начало всех бед.
Во сне меня пробрало до костей, потому что это был чуждый для меня язык, но я все равно прекрасно понимал слова. Жестокие, омерзительные.
Я проснулся в поту среди ночи и больше не смог уснуть. Лежал и смотрел на умиротворенную Рози, которая явно видела более приятные сны, чем я. В тот момент мое сердце сжалось, а воздух перестал поступать в легкие. Я перевернулся на спину и будто даже услышал, как внутри меня перекатываются гвозди – их острые концы впивались в органы, принося мучительную боль. Но лучше она, чем тот сон!
Когда стало легче дышать, я встал с кровати, спустился на кухню и выпил воды. Спать не хотелось, а мысли ураганом проносились в голове. Я понял – мне нужно увидеть ЕЕ.
В кабинете было тихо и светло. Луна в эту ночь светила особенно ярко.
Когда я достал из шкафчика рабочего стола шкатулку, в которой лежала кисточка, замотанная в льняную ткань, боль с новой силой пронзила тело. Это был первый раз, когда я усомнился в правильности своего поступка. Должен ли я был привозить кисточку в свой дом? К своей Рози?»
В августе 1886 г. родился Майкл. Роуз скончалась почти через час после родов от потери крови и бог знает чего еще. Как констатировал врач, ребенок за девять месяцев высосал из нее все силы и здоровье, которых у нее и так не было в избытке.
О сыне Гарольд писал, но довольно скупо. Публично о нем почти не рассказывал, поэтому о Майкле можно узнать только из прессы и официальных документов.
Пока мальчик рос, бизнес Гарольда стремительно разрастался. О нем начала говорить вся Англия, а спустя несколько лет – чуть ли не все Европа и Америка. Вскоре торговец выкупил здание, комнаты в котором раньше только снимал.
Кроме того, он начал часто и надолго уезжать в командировки. Судя по отрывкам в дневниках, порой его не было в Лондоне по полгода.
Его сына воспитывали няни. Причем до пяти лет они менялись очень часто. Кажется, у ребенка был несносный характер, о чем в письмах сообщала мать Гарольда, помогавшая ему с уходом за ребенком и домашними делами.
Но ситуация изменилась в 1891 г., когда новой няней мальчика стала некая Пегги – девятнадцатилетняя девушка, приехавшая из соседнего графства. Судя по всему, она задержалась надолго: Гарольд вел с ней активную переписку, в которой девушка рассказывала ему о Майкле, сетовала на его плохое здоровье (мальчик постоянно болел), но больше внимания уделяла его характеру. Если верить Пегги, Майкл рос своенравным, эгоистичным, требовательным и капризным ребенком.
Мэри и Пегги всячески обхаживали и баловали его – лишь бы не истерил. Майкл носил только лучшие наряды, занимался уроками с Пегги только тогда, когда хотел (а это случалось крайне редко).
Когда Майклу исполнилось шесть лет, Пегги начала вести дневник. Он хранится у британского искусствоведа, хотя никакой ценности не несет. Первая запись в нем появилась 1 декабря 1892 г. Пегги написала о том, что теперь ее жизнь «сильно изменится» (нужно узнать, что она имела в виду, вдруг это связано с Майклом или Гарольдом).
В своих дневниках уже двадцатилетняя Пегги описывала трудности воспитания Майкла и сетовала на Гарольда, которого «никогда не было рядом», при этом приписывая: ребенок тоскует по отцу, но «злится на него, не выносит даже его имени, а меня презирает». Вероятно, между ними что-то произошло, и на это ЧТО-ТО, возможно, влияет египетская кисточка. Однажды Гарольд написал о ней:
«Мне нужно избавиться от кисти. Я привез домой Зло».
В начале XX в. скончалась мать Гарольда. О Пегги ничего не известно, записей о ней больше нет. Майклу тем временем исполнилось шестнадцать лет, и он, по словам отца, стал «неуправляемым безумцем». Одну из ситуаций Гарольд описал особенно подробно:
«Моему терпению пришел конец. Сегодня Майкл не пришел домой ночевать, слуги искали его всю ночь и не нашли! Утром, когда я уже намеревался обращаться в полицию, пришел мистер Фридман обговорить детали будущей сделки. Мы как раз находились в моем кабинете, пили чай и разговаривали о живописи: я подробно рассказал, что сейчас популярно в Париже и на что падки французы. В этот самый момент… Я до сих пор вспоминаю это со стыдом…
В кабинет ворвался Майкл. Он ногой распахнул дверь и облокотился о косяк. Его губы расплылись в ехидной улыбке. За его спиной маячил бледный старик-дворецкий, мистер Б.
– Майкл? – удивился я.
– Доброе утро, – заплетающимся языком сказал он и с большим усилием оторвался от косяка.
После этого мистер Фридман встал и, извинившись, хотел было уйти, но я попросил остаться, заверив, что сейчас все улажу и мы продолжим разговор.
Однако ничего уладить не получилось. Когда я попросил Майкла удалиться и привести себя в надлежащий вид, он хохотнул:
– А если не уйду? Может, я жажду наконец поговорить с вами, отец. К тому же тут приятная компания.
– Майкл, вы меня слышали. Я не буду повторять два раза. – Как же мне хотелось встряхнуть его и выставить за порог.
– Слышал-слышал, – будто передразнив меня, ответил тот.
От него пахло по́том, спиртным и незнакомыми духами. Резкий и дешевый цветочный запах ударил мне в нос, когда я подошел к нему, чтобы все-таки попытаться вывести из кабинета.
– Иди к себе, мальчишка. Сейчас же! – прошипел я ему на ухо, с трудом владея собой.
– Как скажешь, папенька. Приятно было повидаться, мистер… как вас там?
Слегка пошатываясь, Майкл направился к выходу из кабинета. Я же повернулся к гостю, попытался сгладить безобразное впечатление, которое составил о себе мой непутевый сын.
– Простите, мистер Фридман, это небольшое недоразумение… Майкл, он… – Я замялся, к тому же никак не мог найти платок во внутреннем кармане пиджака, чтобы промокнуть вспотевший лоб.
В этот самый момент, как проклятый бурский партизан-фермер[28], он – родной мальчишка – ударил в спину. Поднял знамя бунта в моем собственном доме и громко, с гордостью произнес:
– С сегодняшней ночи я мужчина.
