— Остановить его мы не сможем, — медленно проговорил он, — даже с учетом наших сил. Смит слишком хорошо подготовлен, у него много людей, техники. Его люди лучше подготовлены, обучены и вооружены. За его спиной целый мир.

— За нами тоже целый мир, — вставил Алекс.

— Кучка оборванцев, — поморщился Скела, — я понимаю, что ты любишь это место и его жителей, но давай будем реалистами. Кучке дикарей с палками не одолеть танковый взвод.

— Так что, мы обречены? — спросил Алекс упрямо. — Не верю я в это!

— Вера здесь ни при чем, — покачал головой Скела. — Единственный способ остановить Смита — лишить его причины находиться здесь!

— Ты имеешь ввиду … — Алекс с удивлением посмотрел на недавнего врага.

— Именно. Не будет кристаллов маны, и Смиту не нужен будет этот мир, — твердо кивнул Скела.

— Но ведь тогда в этом мире не останется магии, — воскликнул Алекс. — Источник… мне было сказано, что без кристаллов этот мир погибнет.

— Переродится скорее, — ответил Скела. — Алекс, мир, где мы были рождены, прекрасно живет безо всякой магии. И этот сможет так жить. Главное ведь не кристаллы, главное — это люди, то, что в них.

Алекс долго смотрел в глаза Скелы. Клон, совсем недавно казавшийся ему бездушным инструментов в руках Смита, вдруг начал говорить о человечности и душе, о том, что многие люди позабыли.

— Ты прав, — наконец кивнул Алекс, — уберем причину и Смит уйдет.

Скела замер. Вся его маска совершенного солдата, бесчувственного инструмента, окончательно поплыла, пошла трещинами. Он закрыл глаза, и его веки задрожали. Когда он заговорил, его голос был едва слышным шепотом, поломанным и человечным до ужаса.

— Аномальные сны, — прошептал он. — Незапланированные, нерациональные нейронные всплески в периоды перезагрузки. Образы без тактического или аналитического контекста. Запах дождя на нагретом бетоне. Тень от старого, кривого дуба на жухлой траве. Мелодия, состоящая из четырех нот, которую я не могу воспроизвести, но которая вызывает… сжатие в области грудной клетки.

— Это были не твои сны, Скела, — сказал Алекс, и его собственный голос дрогнул, предательски сдавшись. — Это были мои воспоминания. Самые яркие. Самые болезненные. Ты забрал их вместе с клетками кожи, с узором радужки, с последовательностью ДНК. Ты не просто копия, сделанная в лаборатории. Ты отражение в кривом зеркале. И в отражении, даже искаженном, есть все: и свет, и тень. И сила, которую ты используешь, и эта боль, которую ты не можешь объяснить, потому что она не твоя. Но она в тебе есть. Ты увидишь свои собственные сны, у тебя будут свои воспоминания.

Скела открыл глаза. И в них разрасталась буря. Холодная, железная логика агента, построенная на двоичном коде, сталкивалась с лавиной чужих, но невероятно ярких, обжигающих ощущений. Он не просто видел — он помнил. Помнил, как его пальцы (нет, не его, Алекса, но разве есть разница сейчас?) вплетались в волосы той девушки под старым дубом. Помнил вкус ее губ — сладковатый от ягод, которые они только что ели. Помнил тяжесть ее головы на своем плече, доверие и покой.

— Я не хочу больше убивать, — голос Скелы был поломанным, хриплым шепотом, в котором тонули все предыдущие интонации. Он говорил не как агент, а как ребенок, только что осознавший страшную правду. — Я выполнял приказ. Я чувствовал… пустоту после. В отчете это было обозначено как «послемиссионный энергосберегающий режим, необходимый для стабилизации нейросети». Но это была не пустота. Это было… чувство. Оно было тяжелым. Оно мешало эффективности. Это…

— Горе, — закончил за него Алекс, и в его собственной груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Видеть свою собственную, выношенную годами боль, отраженную в глазах своего двойника, было невыносимо. Это было похоже на рассечение без анестезии. — Ты можешь называть это «сбоем», «помехой», «неэффективностью». Но это горе, Скела. Самое человеческое из всех чувств. И оно мое. И теперь, хочешь ты того или нет, оно — твое. Ты тоже стал его носителем.

Катарсис Скелы был тихим и от того еще более страшным. Он не закричал, не упал на колени, не стал биться в истерике. Он просто стоял, а по его лицу, такому же, как у Алекса, но никогда не знавшему улыбки от души или гримасы настоящей печали, текли слезы. Настоящие, соленые, человеческие слезы. Они оставляли чистые полосы на слое пыли и копоти. Он поднял руки перед лицом и уставился на них, на эти руки, которые могли с хирургической точностью испускать разрушительную энергию, разбирать и собирать оружие с закрытыми глазами, и которые, как он теперь помнил, могли нежно касаться чьего-то лица, смахивать прядь волос, держать за руку.

— Я — ошибка, — произнес он, и в этом не было самоуничижения, только констатация факта, открывшегося ему. — Незапланированное, непредвиденное последствие копирования. Я не оригинал. Я не чистая копия. Я… я — боль, обличенная в плоть. Я — тень, которая по ошибке научилась ходить и думать, что она человек. Я — призрак чужой жизни, застрявший в чужом теле.

— Ты — человек, — резко, почти грубо перебил его Алекс. В его голосе прозвучала не жалость, а жесткость, почти ярость. — Со всем этим дерьмом, что из этого следует. Со всей этой едой, которую нужно добывать, со всей этой славой, которую никто не видит, с ранами, которые болят по ночам, и с воспоминаниями, которые жгут изнутри. И с выбором. Прямо сейчас. В этом проклятом пузыре вне времени. Ты можешь остаться тенью. А можешь сделать шаг.

Он посмотрел на застывший мир за барьером. На армаду, которая в следующее мгновение, когда время хлынет обратно, обрушит на них весь свой холодный, технологический гнев. На прибор Глитч, который даже в этой стазис-реальности продолжал тихо трещать по швам, его кристаллы были опутаны паутиной микротрещин, свет из них бился неровно, как аритмичное сердце.

— Мы не можем удержать это вместе, — констатировал Скела, возвращаясь к жестокой реальности их положения. — Наши силы аннигилируют. Мы — живое противоречие. Но если одна из сигнатур… уйдет… или кардинально изменит свою природу, перестанет быть зеркальным отражением…

Алекс медленно последовал за его взглядом. Его глаза остановились на фигуре девушки в сердцевине Источника. Глитч. Ее прибор был ее проводником в физический мир, ее якорем, ее способом взаимодействия. И он был на грани катастрофы.

— Ее прибор, — сказал Скела. — Он использует энергию Источника напрямую, без буферов, без преобразователей. Она — дитя этого места, она не знает другого способа. … он не рассчитан на такую нагрузку, особенно под внешним давлением. Он разрушается. Когда он выйдет из строя, энергия Источника вырвется наружу неконтролируемым, чистым потоком. Взрывная волна очистит Пустоши на сотни миль. Уничтожит все биологическое и техногенное. Включая силы Смита. И нас. Это будет… абсолютный ноль.

— Значит, нужен буфер, — тихо, почти про себя, сказал Алекс, мысленно прокручивая варианты, которые уже заканчивались. — Что-то… или кто-то, что сможет принять этот бешеный поток, преобразовать его, стабилизировать. Стать переходным звеном между чистой энергией и хрупкой физикой нашего мира.

Они оба поняли это одновременно. Мысль возникла у них в головах синхронно, как еще одно эхо их странной связи. Их взгляды встретились. В глазах Алекса был ужас от осознания, смешанный с отчаянной надеждой. В глазах Скелы — странное, новое, почти пугающее спокойствие. Решение было найдено. Оно было ужасным. Оно было единственным.

— Я смогу это сделать, — произнес клон, обдумывая каждое слово, — моя сила является зеркальной копией твоей, но с искусственными ограничителями, контролерами и предохранителями, вшитыми на уровне кода. Они не дают мне выйти за определенные рамки, держат под контролем. Если я… отключу эти ограничители. Не для атаки, а наоборот. Если я перенаправлю весь свой внутренний поток не вовне, а вовнутрь, на стабилизацию и структурирование ее сигнатуры… Если я подключусь к ее прибору, стану живым преобразователем, интерфейсом… Я могу стать буфером. Живым стабилизатором между ее чистой, дикой энергией и физическим миром. Я могу удержать поле. Я могу дать ему прочность.