И он узрел.

Рядом с тем самым местом, где когда-то зияла кровавая рана — портал в его старый мир, тот самый, что он ценой невероятных усилий и потерь закрыл, теперь кипела деятельность, похожая на гангрену. Вырос уродливый, угловатый металлический комплекс, явно несущий на себе печать Смита. Буровая установка, похожая на гигантского, механического кровососущего насекомого, впивалась своим стальным жалом в плоть планеты. Вокруг, словно муравьи, сновали солдаты в одинаковом камуфляже и рабочие в защитных комбинезонах. Дизельные генераторы рычали своими глотками, отравляя воздух едкими выхлопами, которые Алекс мог почувствовать даже здесь, в сердцевине чистоты. Это был рак, внедренный в живое тело Пустоши, и он пускал метастазы с пугающей скоростью.

Алекса захлестнула волна ярости, такой же чистой, жгучей и первозданной, как сияние самого Источника. Он считал эту угрозу уничтоженной, похороненной в прошлом. Он заплатил за это слишком высокую цену — кровью, болью, частью своей души. Как они посмели? Каким образом Смит, этот назойливый таракан, нашел способ вернуться и продолжить свое черное дело?

И тогда, в самом эпицентре этого металлического хаоса, он увидел его.

Человек стоял в стороне от общей суеты, наблюдая за работой буровой с холодным, отстраненным любопытством. Он был одет в безупречно чистый, простой темный костюм, который выглядел абсурдно и сюрреалистично неуместно в этой пыльной, пропитанной потом и мазутом жаре. Но не одежда заставила ледяную, тошнотворную волну страха пробежать по спине Алекса. У этого человека не было лица. Вернее, оно было, но на месте черт зияла идеальная, матовая, словно фарфоровая маска, гладкость, без рта, без носа, без намека на глаза. От него исходила аура такой нечеловеческой, абсолютной и безразличной мощи, что даже бушующая энергия Источника на мгновение отступила перед ней, встревоженная.

И Алекс все понял. Не Смит нашел способ. Этого человека не «находили». Он сам пришел, по собственной воле или по чьему-то приказу. Он был тем самым ключом, что без усилия открыл дверь, которую Алекс когда-то захлопнул. Эта безликая фигура была источником той самой чуждой, холодной магии, что отравляла Пустошь, тот самый диссонанс в музыке мира.

В этот миг Источник вздрогнул, словно живое, разумное существо, почувствовавшее нож у своего горла.

Он среагировал на присутствие буровой и этого безликого существа с инстинктивной яростью раненого зверя. Голубое сияние вспыхнуло ослепительно ярко, переходя в ультрафиолетовый спектр, и первая, предупредительная волна чистой энергии ударила по Алексу, находившемуся в его эпицентре.

Боль была неописуемой, за гранью любого человеческого опыта. Это не было похоже на огонь или электрический разряд. Ощущение, будто каждую клетку его тела, каждую молекулу, пытаются одновременно разорвать на атомы, растворить в этом море света. Его сознание, только что парившее в бесконечности, с чудовищной силой вогнали обратно в хрупкую, уязвимую скорлупку плоти. Он закричал, но звук потерялся в кипящей, бурлящей вокруг него светящейся воде.

Он инстинктивно попытался выплыть, сделать спасительный глоток воздуха, но вторая волна, более мощная, целенаправленная, отбросила его назад, в самую глубину, на дно бассейна. Источник боролся. Он пытался выжечь чужеродное присутствие, очиститься от скверны, и Алекс оказался заложником, находящимся внутри этого очищающего пламени. Его метало в кипящем свете, как щепку в сердцевине урагана. Вспышки памяти, обрывки прошлого, проносились перед его внутренним взором — лицо Лиры, озаренное улыбкой, суровое, но честное выражение лица герцога Аргенталя, беззаботный смех Глитч. Он видел Вольный город, его кривые, пыльные улочки, его упрямых, несгибаемых людей. Он видел бесконечные колонны клонов Смита, марширующих по пустыне под безразличным солнцем. И он видел того, Другого — своего двойника, своего темного близнеца, чьи глаза, единственное, что было в них живым, были наполнены ненавистью, обидой и всепоглощающей болью.

— Я не умру здесь. Не сейчас. Не таким образом, — пронеслась у него в голове мысль, обладающая ясностью, рожденной только на самой грани гибели. Эта мысль не была мольбой или надеждой. Она была приказом, данным самому себе, реальности и Источнику.

Алекс тогда он перестал бороться. Он перестал пытаться вырваться, сопротивляться всесокрушающему потоку. Вместо этого он сосредоточился, как никогда в жизни. Он собрал в единый, алмазной твердости кулак всю свою волю, всю свою боль, всю свою любовь к этому миру и к тем, кого он оставил позади. Он не отталкивал энергию Источника — он раскрылся ей навстречу. Он пропустил ее через себя, принял ее слепой гнев как часть самого себя, как часть этого мира, который он поклялся защитить. Он стал ее проводником.

И случилось чудо. Волны отступили. Ярость Источника сменилась на понимание, на признание.

Алекс просто поднялся на поверхность, словно его вытолкнула сама вода, принявшая его теперь как родного. Он выбрался на каменный край бассейна и рухнул навзничь, тяжело и прерывисто дыша, всем телом ощущая жгучую боль и полное истощение. Но сквозь эту физическую немощь пробивалось новое, невероятное, доселе неведомое чувство.

Он все еще чувствовал его. Источник. И не только его. Он чувствовал пульс всей Пустоши. Каждую новую трещину в земле, рождающуюся под тоннами скалы где-то далеко, каждый упрямый корень сухого куста, цеплявшийся за жизнь за много миль отсюда, каждый испуганный удар крошечного сердца тушканчика в своей глубокой норке. Он был подключен. Напрямую. Без посредников, без фильтров. Он стал нервным окончанием гигантского, живого, дышащего организма.

И сквозь эту гигантскую, вибрирующую паутину жизни он почувствовал другую боль — острую, пронзительную, как отчаянный крик в ночи. Боль Вольного города. Боль его друзей.

Он вскочил на ноги. Усталости, еще секунду назад сковывавшей его мышцы, как не бывало. Ее сменила странная, бьющая через край энергия. В его глазах, обращенных к входу в пещеру, горело то самое холодное, целеустремленное пламя, которое видели в нем его враги.

Знание пришло к нему как озарение, переданное самой землей, самой ее душой. Миру грозила опасность, по сравнению с которой ограниченные амбиции Смита были детской, глупой шалостью. Тот безликий человек был лишь предвестником, симптомом гораздо более страшной болезни, которая медленно, но верно пожирала реальность изнутри.

Он должен был вернуться. Сейчас же.

Путь назад занял считанные дни, словно пространство сжималось перед ним, подчиняясь его новой воле. Он двигался, как тень, с неестественной скоростью и ловкостью, используя овраги и скальные выступы, которые будто сама земля подставляла ему под ноги, направляя его. Он заранее чувствовал и обходил стаи мутантов, ощущая их примитивное, голодное сознание за целую милю, и они, в свою очередь, замирали, чувствуя в нем не добычу, а нечто большее, нечто древнее и опасное, заставлявшее их инстинкты кричать об опасности.

Именно так, следуя за тихим зовом чужих сердец, он и наткнулся на них.

Трое разведчиков из Вольного города, выглядевших смертельно уставшими и напряженными, устроили скромный привал в развалинах старого автосалона. Ржавые остовы машин, словно скелеты доисторических животных, торчали из песка. Алекс почувствовал их сердца — учащенно бьющиеся, наполненные тревогой и усталостью. Он вышел из сгущающихся вечерних теней прямо перед ними, нарочно ступив на хрустящий под ногой пластик, чтобы они его услышали и не открыли огонь от испуга.

И все же реакция была мгновенной и предсказуемой. Винтовки взвелись с отточенными, вымуштрованными движениями, три смертоносных ствола уставились на него из темноты. Молодые, испуганные, загорелые дочерна и обветренные лица. Но в их широко раскрытых глазах он увидел не просто страх перед незнакомцем в пустыне. Он увидел ужас, обращенный конкретно на него. Они узнали его. И это узнавание не несло в себе ничего хорошего.