А ему нужны были ответы. Ему нужен был кто-то, кто мог бы объяснить эти тени.

— Взять в плен, — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от напряжения. Он указал на одного из двух кочевников, лежащих недалеко от женщины — того самого молодого парня, что встретился с ним взглядом перед бегством. — Этого. Он может располагать информацией о… о возможном местонахождении цели.

Это была ложь. Грубая и прозрачная. Но солдаты были запрограммированы на подчинение, а не на анализ. Двое из них немедленно подошли к дрожащему парню, грубо скрутили ему руки за спиной энергетическими наручниками и подняли на ноги.

— Остальных ликвидировать, — добавил Скела, поворачиваясь спиной к женщине. Он не хотел больше видеть этот образ. Он не слышал тихого щелчка импульсного разряда, положившего конец ее страданиям. Он уже был где-то далеко, в лабиринте собственного разума, пытаясь нащупать нить, ведущую к правде.

Лагерь десантного корпуса был полной противоположностью стоянке кочевников — стерильный, технологичный, лишенный души. Палатки из светоотражающего материала, ряды заряжающихся боевых платформ, ровные строи солдат. Здесь царил идеальный порядок.

Скела сидел в своей палатке. Перед ним на полу, все еще в наручниках, сидел пленник. Молодой парень, возможно, лет девятнадцати. Его одежда была в пыли, на щеке краснела ссадина, а в глазах стояла смесь животного страха и ненависти. Он дрожал, но старался не показывать этого.

Скела снял шлем. Его собственное лицо в отражении полированной стены казалось ему чужим — резкие черты, бледная кожа, глаза, в которых читалась лишь усталость и пустота. Та самая пустота, которую теперь нарушали проблески воспоминаний.

— Как тебя зовут? — спросил Скела. Его голос был тихим, без эмоций.

Парень молчал, сжав губы. Он плюнул на идеально чистый пол.

Скела не отреагировал.

— Женщина. С ребенком. Это частое явление среди твоего народа? Жертвовать собой ради потомства?

Пленник удивленно посмотрел на него. Вопрос явно был не из тех, что он ожидал.

— Это… это естественно, — прошипел он на ломаном всеобщем языке. — Мать защищает дитя. Так было всегда. Разве вы, демоны в черном, не знаете таких простых вещей?

— «Демоны»… — Скела повторил это слово, словно пробуя его на вкус. Оно не вызывало в нем отклика. — Эта женщина… из-за нее у меня было воспоминание.

Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить то, чего сам не понимаешь?

— Я видел другую. Ее звали… Лира. — Имя вырвалось само, обжигая губы. — Она… она тоже пыталась меня защитить? Или… я пытался защитить ее?

Он смотрел на пленника, и в его глазах впервые за долгое время появилось что-то, кроме пустоты — мучительная, неподдельная жажда понять.

Парень, несмотря на свой страх, смотрел на него с растущим недоумением.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, ублюдок. Ты пришел, убил моих родителей, моих братьев… а теперь спрашиваешь меня о каких-то чувствах? Ты сумасшедший.

— Что ты чувствовал, когда видел, как она закрывает ребенка? — настойчиво продолжал Скела, игнорируя оскорбления. Он наклонился ближе. — Это боль? Страх? Или… нечто иное? Что-то, что заставляет человека забыть о себе?

Его голос дрогнул. Видение обрушилось на него с новой силой. Запах городской гари. Вкус крови на губах. Чувство полной, всепоглощающей беспомощности.

— Почему я не могу этого вспомнить? — прошептал он уже скорее сам себе. — Что они со мной сделали?

В этот момент полог палатки резко взметнулся. В проеме, залитый искусственным светом, стоял Смит. Он был в своем неизменном идеальном кителе, его лицо выражало легкую, почти отеческую укоризну.

— Командир Скела, — его голос был сладок, как сироп, и холоден, как сталь. — Доклад о завершении миссии поступил с опозданием. И я вижу причину.

Его взгляд скользнул по притихшему пленнику, затем вернулся к Скеле.

— «Допрос»? Я не санкционировал никакого допроса. Особенно такого… неформального.

Скела медленно поднялся. Его кулаки сжались. Холодная ярость, внезапная и неконтролируемая, закипела в нем. Ярость от того, что его прервали. Ярость от этого тона. Ярость от самого присутствия этого человека.

— Он мне нужен, — глухо произнес Скела. — У меня есть вопросы.

— Все необходимые вопросы уже заданы системой. — Смит сделал несколько шагов внутрь, бесшумно ступая по полу. — Его народ укрывал цель. Они были ликвидированы. Его знания бесполезны. Более того, его присутствие здесь является нарушением протокола биологической безопасности.

— Я сказал, он мне нужен! — голос Скелы прорвался звериным рыком. Он сделал шаг навстречу Смиту. Мускулы на его спине напряглись, готовые к действию. Воздух в палатке снова затрепетал от сконцентрированной энергии.

Смит не дрогнул. Он лишь поднял бровь, словно наблюдая за непослушным ребенком. Его правая рука лежала на кобуре у бедра.

— Твое задание, командир, — подчиняться приказам. А не предаваться сентиментальным воспоминаниям. — Его взгляд стал жестким. — Он угрожает целостности программы. И подлежит устранению.

Скела увидел движение. Его тело, ведомое инстинктом и внезапно проснувшейся волей, рванулось вперед, чтобы остановить Смита. Чтобы схватить его, отбросить, сделать что угодно, лишь бы не дать ему…

Но ничего не вышло.

В тот момент, когда его воля кристаллизовалась в команду к действию, в его мозгу что-то щелкнуло. Тихо, но неумолимо. Мгновенная, пронзительная боль, как удар током, пронзила череп. Его мышцы онемели, отказались повиноваться. Он застыл в полушаге, его тело сковала невидимая сила, исходящая изнутри. Он мог только наблюдать.

Смит даже не взглянул на него. Он смотрел на пленника. Молодой кочевник, поняв, что происходит, попытался отползти, его глаза расширились от ужаса.

Смит с неестественной медлительностью вытащил из кобуры изящный хромированный энергетический пистолет, поднес дуло к виску парня.

— Нет… — успел прохрипеть Скела. Это было все, что он мог из себя выдавить.

Раздался короткий, сухой хлопок. Не громкий, скорее похожий на лопнувший пузырь. От головы пленника не осталось почти ничего, лишь темное, дымящееся пятно на стене палатки и запах горелой плоти. Тело безвольно осело на пол.

Тишина.

Скела стоял, все еще парализованный, его легкие судорожно хватали воздух. Ярость, бессилие, отвращение — все смешалось в нем в клубящуюся бурю. Он смотрел на Смита, и в его глазах горела ненависть, какой он не испытывал, кажется, никогда.

Смит спокойно убрал пистолет в кобуру. Он подошел к Скеле, остановившись в дюйме от его застывшего лица. Его выражение было невозмутимым, но в глазах читалось холодное, научное любопытство.

— Интересная реакция. Всплеск неподчинения. Эмоциональная нестабильность, вызванная триггером из прошлого. — Он покачал головой, словно разглядывая бракованный образец. — Мы слишком снизили дозировку. Очевидно, твое подсознание пытается саботировать процесс очистки.

Он повернулся и направился к выходу. На пороге он остановился, не глядя назад.

— Уберите этот мусор, — бросил Смит ассистентам снаружи. Затем его взгляд на секунду вернулся к Скеле. — И увеличьте командиру Скеле дозу репрессора. На двадцать процентов. Нужно стереть эти… ненужные тени.

Смит вышел. Полог палатки опустился.

Паралич отпустил Скелу так же внезапно, как и наступил. Он едва устоял на ногах, его тело пронзила дрожь. Он смотрел на безжизненное тело на полу, на темное пятно на стене. Он слышал его последний, застывший взгляд.

А потом пришла волна. Не боли, не ярости. Нечто худшее — густой, непроглядный туман, накатывающий на сознание. Его мысли стали тяжелыми, вязкими. Острый край ярости затупился. Образ женщины с ребенком, воспоминание о Лире, лицо Смита — все это начало расплываться, терять четкость, эмоциональную окраску. Становиться просто набором данных. Бессмысленных и далеких.

Скела медленно осел в свое кресло. Его руки бессильно лежали на коленях. Он смотрел в пустоту перед собой, и постепенно, неумолимо пустота возвращалась, затягивая трещины, заполняя провалы. Но где-то в самой глубине, под нарастающими слоями химического забвения, тлела искра. Совсем крошечная. Искра того, что когда-то было им. И она помнила и боль, и ярость, и имя — Лира. И ждала своего часа.