Их взгляды, синхронно, словно по команде, упали на него. Пришла его очередь. Очередь проститься.

Алекс шагнул вперед, из тени на свет. Шум стих, сменившись почтительным, тягучим, звенящим молчанием. Все глаза: широко распахнутый взор детей, пристальные взгляды стариков, полные благодарности и недоумения взоры бойцов — были прикованы к нему. К его лицу со шрамами, которые были красноречивее любых речей. К его рукам, сильным и жилистым, в которых так долго лежала тяжесть не только эфеса клинка, но и решений, стоивших жизней, решений, от которых зависела судьба каждого, кто сейчас смотрел на него.

Он говорил о том, что эта победа — их общая. Что он был лишь инструментом в руках судьбы и их собственной, выкованной в страданиях, несгибаемой воли. Он благодарил каждого — не по именам, а обращаясь к толпе как к единому целому — тех, кто держал оборону у Восточного частокола, кто делился последним глотком воды в дни осады, кто не дрогнул, когда земля горела под ногами. Говорил простые, честные слова, без пафоса, без заученной патетики, которые шли прямо от сердца, обжигая своей искренностью. Но пока его губы произносили прощальную речь, его сознание было где-то далеко, оно парило над площадью, как тот самый ястреб, что был эмблемой Рэйвен. Он видел не отдельные лица, а бледную, мерцающую в мареве зноя линию горизонта. Черт возьми, эта тонкая, как лезвие ножа, линия манила его с неодолимой, почти мистической силой. Здесь, позади, все было предсказуемо, как таблица умножения: бесконечные споры о распределении ресурсов, возведение стен, которые станут новой клеткой, интриги новых советников, планы на урожай, на торговлю, на дипломатию с другими поселениями, что остались в Пустоши. А там… там лежала чистая, неразмеченная карта. Там был его путь. Алекс не хотел сидеть на месте. Пустоши все еще были очень опасным местом, и он собирался это исправить в меру отпущенных ему сил.

Речь закончилась. Последние слова — «…и всегда идите вперед» — растворились в воздухе, подхваченные внезапно налетевшим ветром с Пустошей, уносящим их прочь, в бескрайние пески. Наступила пора прощаний, и она давила на плечи тяжелее любого рюкзака.

Первым к Алексу подошел герцог Аргенталь. Он выпрямился во весь свой немалый рост, отдавая честь старой, забытой традиции, и протянул ему руку.

— Алекс, — сказал он, и его голос дрогнул лишь на долю секунды, выдав бурю чувств, скрытых за маской невозмутимости. — Долг велит мне остаться. Долг перед этими людьми, перед памятью павших, перед будущим, которое мы обязаны построить. Но долг чести и личной преданности велит мне сказать: путь твой одинок и тернист, но наша благодарность, наша память о тебе будет тенью, что неотступно следует за твоим плечом. Дверь в Вольный город для тебя всегда будет открыта. Это твой дом.

Рукопожатие вышло крепким, стальным, как их сломанные, но не согнутые судьбы. В этом кратком соприкосновении ладоней была вся их невысказанная общая история: долгие ночи, проведенные над самодельными картами у костра, совместные отчаянные атаки, когда один прикрывал другого, спасенные друг другом жизни, жаркие споры о тактике и молчаливое понимание в минуты смертельной опасности.

— Строй его крепким, Виктор, — тихо, почти шепотом, ответил Алекс, чтобы слышали только они двое. — Строй его свободным. Не просто по названию. Чтобы каждый ребенок, рожденный здесь, знал, что значит дышать полной грудью, не оглядываясь на прошлое. Этого достаточно.

Аргенталь кивнул, коротко и четко, и в его усталых, мудрых глазах Алекс прочел то, что никогда не было бы произнесено вслух, то, что останется между ними навсегда:

— Возвращайся. Когда закончишь свои странствия. Если захочешь. Мы будем ждать.

Речь Аргенталя пафосная и театральная, могла показаться наигранной, но Алекс знал, что герцог так выражался только в минуты волнения и необыкновенной искренности, поэтому и отвечал другу в той же манере.

Затем подошла Рэйвен. Она встала перед ним, закованная в свою броню из сарказма и отстраненности, скрестив руки на груди, словно защищаясь. Но трещина в этой броне, тонкая, как паутинка, была видна только ему. Он знал каждую ее уловку, каждую маску.

— Итак, бродяга собирается в путь, — произнесла она, и уголок ее губ дрогнул в подобии улыбки. В ее глазах, всегда таких живых и насмешливых, плясали знакомые искры, но сегодня в них было меньше привычного огня и больше… чего-то тяжелого. Печали? Досады?

— Итак, лидер остается строить свою империю из ржавого железа и надежд, — парировал Алекс, пытаясь сохранить легкий тон, но его собственная улыбка вышла кривой и вымученной.

Она фыркнула, отводя взгляд куда-то за его спину, в сторону Пустошей.

— Кто-то должен прибирать за твоими героическими разборками, не оставляя после себя дымящихся кратеров и гор трупов. Кстати, о разборках. — Она сунула руку в потайной карман своего плаща и протянула ему маленький, тщательно завернутый в обрывок мягкой кожи сверток. — Бери. На дорожку. Не поминай лихом.

Алекс развернул его. В его ладони, покрытой старыми мозолями и свежими царапинами, лежала шестеренка. Но не простая, а отполированная до зеркального, почти слепящего блеска.

— Чтобы не забывало нас, — голос Рэйвен снова стал резким, колючим, будто она стыдилась этой внезапной, непозволительной вспышки сентиментальности.

И в этих словах, в этой колючей фразе, было все ее «спасибо». Ее «прощай». Ее «не вздумай сгинуть в Пустоши, черт тебя дери и возвращайся, когда наиграешься».

Алекс сжал шестеренку в кулаке. Холодный металл быстро нагрелся от тепла его ладони, став частью него самого.

— Я знаю, — сказал он просто, глядя ей прямо в глаза, пытаясь донести то, что тоже не мог выразить словами. — Без тебя, Рэйвен, этот механизм давно бы заклинило, и он рассыпался в пыль. Держи их в узде. И… береги себя.

Больше слов не было. Они и не были нужны. Любое слово, сказанное сверх этого, стало бы ненужной слабостью, обузой для них обоих. Он повернулся и пошел. Прошел мимо шеренг людей, которые смотрели на него с благоговением, с грустью, с недоумением, с обожанием. Он не встречался с ними взглядом, глядя куда-то поверх их голов, в туманное будущее. Его путь лежал вперед, к воротам, за которыми не было ни дорог, ни указателей.

Его снаряжение было до смешного легким для человека, которого многие считали спасителем и легендой: походный рюкзак из просмоленной кожи с минимальным запасом воды и провизии, немного патронов на самый крайний случай, и клинок в потертых ножнах за спиной, который он сделал в местной кузнице и пара револьверов на поясе Его плащ, такой же потертый и выцветший, развевался на ветру, поднимая за собой короткий шлейф все той же вездесущей пыли. Он не оглядывался. Оглянуться значило усомниться в своем выборе. Усомниться значило остаться, и тогда весь этот ритуал прощания стал бы бессмысленным фарсом.

Ворота Шестеренок — теперь Вольного города — были всего лишь проломом в некогда мощной стене, с трудом укрепленной балками от сгоревших баррикад и отрезками ржавой арматуры. Он шагнул за эту черту. Сзади оставались звуки начинающейся новой жизни, жизни, которую он им вернул: приглушенные голоса, скрип нагруженных строительным материалом телег, звон молотков и лязг лопат. Впереди лежала тишина. Глубокая, бездонная, всепоглощающая тишина Пустошей, нарушаемая лишь завыванием ветра.

Камера — если бы кто-то смотрел на него со стены — показала бы его спину. Прямую, но не гордую. Несущую невидимый, но ощутимый груз всех принятых решений и всех оставленных жизней. Его фигура становилась все меньше и меньше на фоне бежево-серого, выцветшего полотна пустыни, пока почти не слилась с пейзажем, одинокая, темная, почти призрачная точка на колоссальном полотне угасшего мира.

И вот он остался один. Солнце, поднявшееся выше, пекло макушку, ветер, ставший сильнее, гнал навстречу ему волны мелкого песка, старательно засыпая следы позади, будто стирая саму память о его уходе. Физически он чувствовал лишь привычную, почти успокаивающую усталость в мышцах ног и привычный дискомфорт от ремней рюкзака, впивающихся в плечи. Но внутри… внутри бушевала настоящая буря, хаос мыслей и сомнений, куда более страшный, чем любая битва с бездушными машинами.