Трансляция с его камеры показывала мелькающие камни, кровавые брызги, уродливые морды, склонившиеся над ним, и затем резко оборвалась.

В командном центре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь треском помех из динамиков. На экране замерла последняя, статичная картинка — окровавленный песок и торчащий из него обломок кости.

Никто не говорил ни слова. Ученые были бледны как полотно. Техники замерли у своих консолей. Даже Смит стоял неподвижно, вцепившись в спинку стула.

Алекс медленно отступил от экрана. В его ушах стоял мерзкий визг. Он не знал этих тварей. Они были новыми, но корни их уходили в старую экосистему Пустошей. Это были порождения радиации, маны и отчаяния, эволюционировавшие в его отсутствие. Мир не просто умер. Он переродился во что-то гораздо более ужасное. Внутри Алекса все похолодело. Мысль о том, что его друзья сейчас возможно сражаются с этими чудовищами, заставляла сжиматься кулаки от ярости, а сердце — от страха.

Он посмотрел на Смита. На его побелевшее, напряженное лицо. И впервые за все время Алекс не увидел в нем расчетливого стратега. Он увидел человека, который только что осознал, что выпустил своих солдат не на полигон, а в пасть к дьяволу, и тот их сжевал.

— Закрыть портал, — тихо, но четко скомандовал Смит. Его голос слегка дрожал. — Немедленно.

Гудящие кольца начали сворачиваться. Окно в Пустоши стало сжиматься.

Алекс не отрывал взгляда от гаснущего изображения. Он видел не только смерть бойцов. Он видел смерть своей надежды. Если даже спецназ с его оружием был бессилен против новой напасти, сколько шансов у него одного? Его мир окончательно стал чужим, враждебным, непригодным для жизни.

Но где-то там, за этим хаосом, были его друзья. И другие. Выжившие. Прячущиеся в самых темных щелях от тварей и титанов.

Портал захлопнулся с тихим вздохом. Ангар погрузился в тишину, нарушаемую лишь тревожным гудением оборудования и тяжелым дыханием потрясенных людей.

Смит обернулся. Его глаза встретились с глазами Алекса. В них не было ни благодарности за предупреждение, ни злости. Был только холодный, бездонный ужас и новая, железная решимость.

— Они погибли из-за недостатка информации, — произнес Смит, и его голос вновь обрел привычную сталь. — Мы исправим эту ошибку. Мы изучим эти… организмы. Мы найдем их слабые места. И мы будем готовы в следующий раз.

Алекс понял. Они не отступят. Они не закроют дверь из-за потери нескольких солдат. Они удвоят усилия, изучат этих тварей, разработают против них оружие и пойдут войной. Жадность и жажда власти погонят их вперед, и ничто их не остановит. В желании поглощать и уничтожать все на своем пути эти люди были даже страшнее титанов.

Его дом был для них врагом. А он — предателем, который помог врагу войти.

Он молча повернулся и вышел из командного центра. За его спиной остались мертвая тишина и тяжелый, сладковатый запах страха. Он шел по стерильным коридорам, и в его голове звучал лишь один вопрос, полный отчаяния и ярости: что он наделал?

Тишина, воцарившаяся в бункере после инцидента с «эхом», была звенящей и гнетущей. Даже привычный гул генераторов и вентиляции казался приглушенным, как будто сам комплекс затаился в ожидании. Смит исчез на долгие часы, оставив Алекса под усиленным, но ненавязчивым наблюдением. Охранники смотрели на него теперь с еще большей долей подозрения, смешанной с суеверным страхом. Он был проводником в нечто, что пугало даже этих вышколенных, бесчувственных воинов.

Алекс использовал эту передышку. С новым уровнем доступа к системам он погрузился в анализ данных, собранных во время всплеска. Он не искал подтверждения своим словам для Смита — он искал информацию для себя, любые сведения могли помочь ему в будущем.

Он выделил необработанные данные с акустических сенсоров и запустил сложнейший алгоритм фильтрации, отсекая помехи и земные вибрации. То, что осталось, заставило его кровь стынуть в жилах.

Он услышал ритмичный, почти механический код. Повторяющаяся последовательность низкочастотных импульсов, слишком сложная для простого геологического явления. Затем — наложение. Еле уловимый, пронзительный визг, который его собственное ухо, настроенное на Пустоши, распознало предупреждающий крик стаи летающих рептилий — сигнал тревоги, который те подавали при приближении врагов.

Его теория подтверждалась. Разлом работал в обе стороны. Их попытки его раскачать не остались незамеченными. Кто-то или что-то по ту сторону тоже слушало. И отвечало.

Он углубился в архивы проекта «Янтарь», наконец-то получив доступ к засекреченным данным о первых контактах. Спутниковые снимки с аномалиями, которые военные списывали на помехи. Расшифровки радиоперехватов с хаотичных, нечеловеческих частот, которые пытались дешифровать лучшие криптографы мира безрезультатно. И самое главное — отчеты о «фантомных сигналах», которые фиксировались в моменты солнечных бурь или мощных электромагнитных импульсов. Сигналах, которые всегда исходили из эпицентра разлома.

Когда Смит вернулся, он выглядел постаревшим на несколько лет. На его обычно безупречном костюме были складки и пятна, а под глазами залегли темные тени.

— Ваша оценка ситуации, наши опасения… оправдались, разведка подтвердила, — произнес он, опускаясь в кресло перед главным терминалом в лаборатории. — Наши аналитики пришли к аналогичным выводам. Я докладывал на самый верх.

— И? — спросил Алекс, не отрываясь от экрана.

— И… приоритеты скорректированы. Задача «установления контакта» временно отодвинута. На первый план выходит задача «обеспечения безопасности периметра» и понимания природы угрозы.

— Что это значит на практике? — спросил он, делая вид, что сосредоточен на графиках.

— Это значит, что мы фокусируемся на защите. На разработке протоколов экранирования, на создании систем раннего предупреждения. Нам нужно понять «язык» этих сигналов. Предсказывать их появление. И, в идеале, научиться блокировать их.

Алекс кивнул, как будто обдумывая.

— Для этого нужны иные подходы. Не усиление, а тонкая настройка. Не грубая сила, а… эмпатия.

Смит посмотрел на него с интересом.

— Эмпатия?

— Вы же сами сказали — это ломка. Моя связь с тем миром — не только физическая. Чтобы понять их сигналы, я должен не анализировать их, а… чувствовать. Искать в них не данные, а намерение. Страх? Предупреждение? Любопытство? Агрессию?

Он видел, как Смит колеблется. Предложение пахло лженаукой и мистикой, всем тем, что его прагматичный разум отвергал.

— У нас нет методик для подобного… анализа, мистер Стил.

— Потому что их не может быть. Это не методика. Это искусство. И я единственный, кто может это сделать. Но мне нужна полная концентрация. Один неверный шаг, и мы можем послать им не то сообщение. Например, что мы готовы к войне.

Он смотрел Смиту прямо в глаза, вкладывая в свои слова всю силу убеждения, на которую был способен. Он играл на их страхе, предлагая себя в качестве единственного миротворца и переводчика.

Смит медленно выдохнул.

— Хорошо. Вы получаете карт-бланш на разработку протокола «Эмпатия». Я буду лично контролировать все работы в лаборатории. Ни один генератор не будет включен без вашего прямого одобрения.

Работа закипела, ее ритм задавал Алекс. Он проводил долгие часы в медитации перед воронкой, подключенный к датчикам, считывающим его энцефалограмму и физиологические реакции. Он учил компьютеры распознавать малейшие изменения в его состоянии, когда из разлома доносились те самые «сигналы». Он строил сложные модели, которые выглядели на экранах как психоделические узоры и якобы показывали «настроение» разлома.

На самом деле он делал две вещи. Во-первых, он изучал «эхо» Пустошей, пытаясь понять, насколько серьезной была угроза титанов. Во-вторых, он создавал сложнейшую систему-обманку, которая должна была в решающий момент симулировать катастрофический сбой, чтобы он мог действовать.

Он видел, как Смит, одержимый новой парадигмой «безопасности», отменял поставки оружия и перенаправлял ресурсы на разработку защитных систем. Гигантские портальные кольца внизу теперь планировалось использовать не как ворота для вторжения, а как гигантский стабилизатор и щит.