— Отведите мистера Стила в лазарет. Обеспечьте всем необходимым.

И добавил, уже обращаясь к Алексу, и в его голосе впервые прозвучали ноты чего-то, отдаленно напоминающего уважение:

— Ваша… принципиальность не перестает удивлять. Отдыхайте. Завтра продолжим.

Алекса увели. Он понимал, что его поступок не изменит их планов. Не остановит машину. Но он посеял семя сомнения. Смит теперь смотрел на него не только как на ресурс, но и как на непредсказуемую переменную. Как на личность.

А это было уже кое-что. В игре, где все было против него, даже крошечное преимущество могло стать решающим. Он спас своего тюремщика, но, возможно, этим шагом он выиграл себе немного времени. И немного доверия, которое он мог использовать против них.

Лазарет базы был таким же стерильным и бездушным, как и все остальное. Его обработали каким-то жгучим, но невероятно эффективным антисептиком, который затянул ожоги за считанные часы, оставив лишь розовые, слегка зудящие полосы на коже. Сотрясение, полученное при ударе о стену, также было купировано инъекцией, снимающей головную боль и головокружение. Медицина у них была на грани фантастики, и Алекс понимал, что это была не забота о его здоровье, а стремление сохранить ценный актив в рабочем состоянии.

Его оставили в небольшой палате под наблюдением камер и датчиков жизнедеятельности. Он лежал на койке, глядя в белый потолок, и переигрывал в голове моменты взрыва. Ту долю секунды, когда он принял решение. Он не жалел о нем. Ненависть к Смиту никуда не делась, она была фоном его существования. Но в тот момент сработало нечто более глубокое, выдрессированное в Пустошах кодексом: своего не бросают. Даже если этот «свой» — твой злейший враг. Это был инстинкт, пересиливший ненависть.

Дверь открылась без стука. В проеме стоял Смит. На нем был свежий, идеально отглаженный костюм, маскирующий любые последствия инцидента. Но на виске красовался аккуратный пластырь, а движения были чуть более собранными, чем обычно.

Он молча вошел, подошел к койке и несколько секунд изучал показания на медицинском мониторе.

— Вам повезло. И мне, благодаря вашему… неожиданному альтруизму, тоже.

— Не обольщайтесь, — хрипло ответил Алекс. — Я не дал сгореть ключу от двери. Ничего более.

Смит позволил себе едва заметную ухмылку.

— Прагматично. Но не совсем правда. Вы могли вытащить меня без сознания и оставить у выхода, чтобы пламя добило. Или просто не успеть. Но вы сделали выбор. Рискнули. Это многое говорит о вас, мистер Стил.

— А что это говорит о вас? — парировал Алекс. — То, что вы едва не позволили своему нетерпению угробить весь проект? Ваши начальники, должно быть, в восторге.

На лице Смита промелькнула тень досады. Алекс попал в цель.

— Были проведены… оргвыводы. Мои рекомендации относительно предельной мощности были проигнорированы под давлением извне. Это не повторится. Теперь у меня есть… более веские аргументы. — Он посмотрел на Алекса, и в его взгляде появилась новая нота — не товарищества, нет, но признания силы оппонента. — Ваша осторожность оправдана. С этого момента протоколы безопасности и все экспериментальные параметры будут согласовываться лично со мной и вами. Без исключений.

Алекс победил. Своим поступком он не только спас Смита, но и дал ему козырь в борьбе с вышестоящими. Алекс стал активным участником игры, а не просто фигурой на доске.

Его вернули в камеру, но теперь в ней кое-что изменилось. На столе, рядом с обычным безвкусным пайком, стояла настоящая чашка свежезаваренного кофе и свежая булочка. Мелочь. Но в условиях тотального контроля — мощный знак. Знак того, что его статус изменился.

Работа возобновилась, но атмосфера в лаборатории стала другой. Ученые, прежде смотревшие на него как на диковинную зверушку, теперь поглядывали с опасливым уважением. Из подопытного, сумасшедшего с «особой связью» он превратился в того, кто спас начальника и чьи предупреждения оказались пророческими.

Смит стал проводить с ним больше времени. Их диалоги вышли за сухие рамки научных дебатов. Иногда, после совещаний, Смит задерживался в лаборатории, наблюдая, как Алекс возится с калибровкой датчиков.

— Вы никогда не задумывались, почему вас тянет назад? — как-то спросил Смит, разглядывая голограмму энергетического следа разлома. —Глубже. Это ведь ваш мир теперь. Ваша ДНК изменена. Ваша биохимия зависит от его энергии. Это не тоска по дому, мистер Стил. Это ломка.

Алекс вздрогнул. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Его любовь к Лире, его долг перед друзьями — все это было реально. Но Смит намекал на нечто более физиологичное, сродни зависимости.

— Вы хотите сказать, что я наркоман, нуждающийся в дозе? — с вызовом спросил он.

— Я хочу сказать, что ваша связь с тем миром может быть не только метафизической. Она может быть самой что ни на есть материальной. И это… интересно.

В другой раз Смит, неожиданно проявив подобие откровенности, сказал:

— Вы ненавидите нас. Понимаю. Но мы не монстры. Мы — необходимость. История человечества — это история борьбы за ресурсы. За энергию. Чтобы избежать войн здесь, мы должны найти ее там. Это цинично? Возможно. Но это гарантия выживания для миллиардов наших сограждан по планете.

— Выгодная позиция — объявить себя спасителем человечества, пока готовишься разорить чей-то дом, — бросил Алекс.

— Дом? — Смит поднял бровь. — Ваш «дом», по вашим же описаниям, — это пост-апокалиптическая пустошь, кишащая механическими чудовищами. Мы можем принести туда порядок. Технологию. Медицину.

— Принесете. С пулеметами и колючей проволокой. Я видел ваши планы.

На этот раз Смит не стал отрицать. Он просто помолчал, а затем ответил:

— Порядок редко приносят с букетом цветов. Но это не значит, что результат не может вести к взаимовыгоде.

Алекс понимал, что Смит пытался представить захват как миссию цивилизации. Как делали многие миссионеры и до него.

Но чем больше Смит говорил, тем больше Алекс видел трещины в его идеологии. Он не фанатик. Смит прекрасно осознавал моральную цену своих действий и старался ее не замечать, спрятавшись за доклады и стратегии.

Однажды вечером, когда большинство ученых уже разошлось, Алекс работал над усилением сигнала с одного из кристаллов. Вдруг он почувствовал знакомое головокружение и тошноту. Воздух в лаборатории задрожал, свет ламп померк, а голографические экраны заполонили помехи. С гравиметров посыпались предупреждения.

— Что это? — резко спросил Смит, появившись в дверях, как из-под земли.

Алекс не ответил. Он вглядывался в мерцающую сердцевину воронки за бронестеклом. Он чувствовал это кожей. Не всплеск энергии. Нечто иное.

И тогда из репродукторов раздался звук. Слабый, искаженный, словно из глубин океана.

Заскрежетал металл. Тяжелые мерные шаги послышались вдалеке. Огромные шаги.

Затем тишина.

Все замерли. Датчики постепенно успокоились.

— Что это было? — на этот раз в голосе Смита прозвучало нечто, отдаленно напоминающее трепет.

Алекс медленно повернулся к нему. Его лицо было пепельно-серым.

— Они… чувствуют нас. Чувствуют наши попытки вскрыть дверь. Это был… зонд. Разведка.

— Кто? Титаны?

— Или нечто похуже. Ваши спутники фиксировали не только энергию, Смит. Они фиксировали их. И теперь они знают, что кто-то с этой стороны пытается до них добраться. Так что не найдетесь на легкую прогулку. Мы откроем дверь для новой угрозы. Вы готовы пойти на этот риск? Готовы рискнуть своей жизнью и жизнями ваших людей? Как вы сами сказали, я часть того мира, может быть, у меня и «ломка», поэтому и меня тянет в тот мир, и сам мир Пустошей ждет меня, желает вернуть в свое лоно. Это обоюдный процесс. Я должен быть там, а вы?

Впервые за все время Алекс увидел на лице Смита страх, неподдельную эмоцию. Не жадность, не расчет, а холодный, животный страх. Страх перед абсолютно неизвестным, перед чем-то, что могло быть не ресурсом, а угрозой, против которой бессильны все их пушки и ракеты.