Но войдет в нее первым. И захлопнет за собой. Навсегда.

Он подошел к окну и посмотрел на освещенную прожекторами базу, на свою идеальную тюрьму. Теперь он знал правду. То, о чем он раньше лишь догадывался и подозревал, — оказалось истиной. И знание это было оружием страшнее любой монтировки.

Поведение Алекса кардинально изменилось. Внешне он стал идеальным, сотрудником. Он с головой погрузился в работу, превратившись в аскетичного, молчаливого исследователя, чья жизнь состояла из циклов «лаборатория — личная комната». Он перестал огрызаться на Смита, его требования стали конкретными и обоснованными с научной точки зрения.

Каждое утро, просыпаясь под пристальным взглядом камеры в углу его комнаты, он напоминал себе:

«Они — инструмент. Ты — механик. Они дадут тебе детали, ты соберешь из них ключ». Его ярость и отчаяние были спрессованы в холодный, алмазный стержень целеустремленности.

Эксперименты вышли на совершенно иной уровень. Теперь у него был доступ к оборудованию, о котором он мог только мечтать. Квантовые резонансные сканеры, спектрометры, способные анализировать состав материалов на атомном уровне, гравитационные картографы.

Первым делом он потребовал полный анализ обломков из Пустоши, которые были в распоряжении Смита, те крупицы, что просочились в этот мир, и те, которые были изъяты у него при «заселении». Ученые Смита уже проводили свои тесты. Их отчеты были сухими и бессмысленными: «образец демонстрирует аномальную кристаллическую решетку… наличие неизвестных изотопов…»

Алекс подошел к вопросу иначе. Он не просто изучал образцы. Он взаимодействовал с ними. В бронированной лаборатории он клал на стол кусок оплавленного металла или иссиня-черный кристалл и закрывал глаза, пытаясь не анализировать, а чувствовать их. Он вспоминал их историю, их происхождение.

— Регистрируем слабый энергетический импульс, — доносился до него голос одного из техников из-за стекла. — На частоте, не характерной для земных материалов.

— Это не «импульс», — сквозь зубы поправлял его Алекс, не открывая глаз. — Это эхо. Отзвук того места, где он был рожден. Ваши приборы настроены на наш мир. Они глухи к его музыке.

Он заставлял их перенастраивать датчики, вводить поправки, основанные на его интуитивных ощущениях. Ученые Смита скептически хмурились, но мистер Смит, наблюдавший со стороны, неизменно кивал:

— Сделайте, как говорит мистер Стил.

Их сотрудничество стало странным симбиозом холодной науки и техномагического чутья. Алекс был проводником, переводчиком с языка Пустоши на язык земной физики. Он указывал, где искать, а их сверхточные машины выдавали цифры и графики, подтверждавшие его правоту.

Он сосредоточился на воронке. Теперь она была заключена в стеклянный саркофаг, опутанный датчиками. Алекс часами проводил эксперименты возле нее.

— Давайте проверим теорию резонансного подавления, — предлагал он, выдвигая сложную математическую модель, которую разработал ночью.

— Если создать контрволну, точно соответствующую частоте разлома, но в противофазе, мы можем не стабилизировать его, а на время «усыпить» флуктуации. Это позволит подойти ближе и изучить его структуру.

Ученые замирали в изумлении. Его идеи были гениальны, безумны и не имели аналогов в современной науке. Они спешно проводили расчеты, и часто они подтверждали идеи Алекса.

Смит наблюдал за этим с возрастающим интересом. Он видел, как Алекс постепенно превращается из подопытного в руководителя проекта. Это было рискованно, но и невероятно продуктивно.

Их беседы в кабинете Смита теперь напоминали не допрос, а совещание двух коллег. Пусть и коллег, которые терпеть не могут друг друга.

— Ваши последние данные по энергетическому следу разлома… впечатляют, — говорил Смит, изучая графики на своем планшете. — Вы утверждаете, что можем говорить о наличии некоего «кода доступа»? Набора уникальных частот?

— Не кода доступа, — поправлял Алекс, смотря в окно на освещенную базу. — Скорее… отпечатка пальцев. У каждого мира свой уникальный энергетический почерк. Разлом — это шрам, где отпечатки обоих миров смешались. Чтобы его зашить или открыть контролируемо, нужно научиться разделять их.

— И вы можете это сделать?

— Я могу попытаться. Но мне нужен доступ к генераторам на квантовых гармониках. Те, что у вас стоят, недостаточно точны.

Смит медленно кивал. Он понимал, что Алекс выпрашивает все более мощные и опасные игрушки. Но отдача была слишком велика, чтобы отказать.

— Организуем.

Алекс знал, что его ценность — его единственная защита. Он постоянно демонстрировал прогресс, но всегда оставлял самые важные кусочки головоломки при себе. Он давал им данные, но не интерпретацию. Он показывал методы, но не источник своего знания. Он был единственным, кто мог «прочитать» показания их сверхсовременных приборов.

Однажды он провел рискованный эксперимент. Он убедил Смита, что для калибровки датчиков нужен «живой» отклик. Он попросил принести его старый, разбитый компас, стрелка которого давно уже не указывала на север.

Когда артефакт внесли в лабораторию и приблизили к бронестеклу, отделявшему воронку, произошло нечто неожиданное. Стрелка компаса бешено завращалась, а затем замерла, упершись не в стекло, а как бы сквозь него, словно поблизости был другой магнитный полюс. Одновременно все датчики взвыли, фиксирующий мощнейший всплеск энергии.

В ту же секунду Алекс, стоявший рядом, почувствовал знакомый, сводящий с ума запах — пыли, пепла и цветущих металлических кактусов Пустоши. Он услышал далекий, искаженный вой ветра в ущельях.

Это длилось одно мгновение. Затем все стихло.

В лаборатории воцарилась мертвая тишина. Ученые и техники в белых халатах замерли в изумлении, глядя на зашкаливающие датчики.

Алекс, бледный, сделал шаг назад, делая вид, что потрясен не меньше них.

— Видите? — его голос дрожал, но теперь это была не наигранная дрожь. — Он… активен. Он реагирует на родные материалы.

Смит, наблюдавший за всем через стекло из командного пункта, поднес руку к уху, отдавая тихие, неотложные распоряжения. Его лицо было невозмутимым, но в глазах горел тот самый хищный, холодный огонь, который Алекс видел при их первой встрече. Огонь обладания.

Этот успех обошелся Алексу дорого. Ночью его снова посетили кошмары. Теперь он видел не только разрушения. Он видел, как через стабильный, широкий портал на земли Пустошей выходят не титаны, а колонны земной техники, солдаты в камуфляже, чуждые местным пескам. Он видел, как они ставят свои вышки, огораживают территории, своих друзей, пытающихся протестовать, объявляют «природными угрозами» и «нейтрализуют».

Он проснулся в холодном поту, с единственной мыслью в голове: он не может допустить этого. Он должен обмануть их. Должен вернуться в Пустоши сам, а не тащить с собой одержимых жаждой наживой чинуш.

На следующее утро он пришел к Смиту с новым предложением. Его лицо было бледным, но решительным.

— Данные со вчерашнего эксперимента… они указывают на нестабильность ядра разлома. Любая попытка грубо его стабилизировать или расширить может привести к катастрофе. К высвобождению энергии, способной испарить все в радиусе нескольких миль.

Смит поднял на него холодные глаза.

— Вы предлагаете?..

— Я предлагаю не штурмовать ворота, а подобрать отмычку. Нужно не усиливать разлом, а… «уговаривать» его. Создать точный, ювелирный резонанс, который не расширит проход, но сделает его проходимым на короткое время. Для одного человека.

— Для вас, — без эмоций констатировал Смит.

— Для миссии разведки, — парировал Алекс. — Вы же хотите узнать, что там? Я могу войти, собрать данные, образцы, вернуться и предоставить вам полный отчет. Без риска уничтожить все и вся. Это единственный безопасный путь.

Он смотрел Смиту прямо в глаза, играя в его же игру — холодный расчет и прагматизм. Внутри у него все замерло. Это был его главный ход. Предложение, от которого они, возможно, не смогут отказаться.