— С вас двести долларов.

— О, отлично! Спасибо большое! — Она улыбнулась ему самой что ни на есть лучезарной улыбкой, заплатила и укатила, наверняка тут же забыв о нем. Он посмотрел ей вслед. Она и не подозревала, что только что ее скутер чинил человек, способный превратить груду ржавого хлама в скоростную машину.

Алексу вдруг стало невыносимо тошно.

Под вечер подъехал на новеньком «Харлей-Дэвидсон» ухоженный мужчина в кожаной куртке тонкой выделки — простые байкеры такие не носят.

— Слышал, ты лучший. Нужно сделать тюнинг, апгрейд. Чтобы все блестело, чтобы ревело, чтобы все обзавидовались. Деньги не проблема.

Алекс молча обошел байк. Идеальный, только с конвейера, пахнущий деньгами и новизной. Бездушная игрушка для богатого человека.

— Зачем? — хрипло спросил он.

— Как это зачем? Чтобы круто было!

— Он и так крутой. Едет и — едет. Зачем его ломать?

Мужчина смотрел на него как на сумасшедшего.

— Ну, я не знаю… Мощность добавить, алюминиевые диски… Да ты же механик! Ты должен понимать!

Алекс понял. Понял, что этот человек говорит на другом языке. Языке статусов, а не душ. Языке, на котором Алекс разучился рассуждать.

— Нет, — бросил он. — Не моя специализация. Ищите другого.

Мужчина, ворча, уехал. Алекс остался один в наступающих сумерках. Эти деньги, эти «проекты» — все это было мелко, ничтожно. Пыль. Он чувствовал в пальцах невыраженную мощь, зов кристаллов маны, вкус звездного железа на языке. Он мог бы сотворить из того «Харлея» нечто невероятное. Но здесь, в этом мире, это было никому не нужно. И, что хуже всего, невозможно. Дар спал мертвым сном, оставив ему лишь тоску и мышечную память.

Сумерки медленно пропитывали мастерскую сизым, безжизненным светом. Он запер тяжелый замок на воротах, но никакой замок не мог запереть то, что было у него внутри.

Его «дом» — убогая каморка на втором этаже — был воплощением его внутреннего состояния. Голая лампочка под потолком, походная кровать с помятой простыней, мини-холодильник, где жили пиво и замороженные котлеты для бургеров, и заляпанное маслом зеркало над раковиной, которым перестал пользоваться. Там не было ничего нового: изможденное лицо с резкими тенями под скулами, слишком взрослые глаза цвета стали и седина у висков, которой не было еще полгода назад. Следы Пустоши. Шрамы, которые не заживут.

Он сунул в микроволновку заветренную замороженную пиццу, отломил разогретый кусок, но есть не мог. Вкус был как у картона. Он выкинул все в ведро и достал из-под раковины первую за день бутылку виски. Дешевый, обжигающий горло яд. Именно то, что ему было нужно. Единственный способ заставить замолчать голос, твердивший, что он мог бы больше.

Первый глоток обжег пищевод, принеся долгожданное онемение. Второй — сгладил острые углы реальности. Третий… Третий разморил, и тело само потянулось к кровати.

Сон накатил сразу, черный и бездонный. И тогда пришли они.

Он не спал. Он был там. Песок красный, как ржавая кровь, хрустел на зубах. Воздух дрожал от невыносимого зноя, пахнущего пеплом. Что-то гудело. Низкий, на грани слуха, исходящий из самой земли гул заставлял вибрировать кости. Алекс поднял голову.

На горизонте, за силуэтами мертвых городов, поднимались Тени. Гигантские, исполинские. Ноги, каждая размером с небоскреб, обрушивались на землю, вызывая сейсмические толчки. Металлические скелеты древних титанов, пробуждаемые какой-то неведомой силой, медленно, неумолимо шли, круша все на своем пути.

Он увидел знакомую башню с часами в Шестеренках — и она рассыпалась в пыль от одного взмаха конечности, похожей на ковш экскаватора. Он услышал крики. Не крики ужаса, а крики агонии — короткие, обрывающиеся, тонущие в грохоте падающих конструкций и реве гигантских моторов.

— Лира! — хотел крикнуть он, но не мог издать ни звука. Он мог только смотреть.

И тогда один из титанов остановился и медленно повернул к нему свою «голову» — слепую маску из брони и сенсоров. Из ее середины ударил луч багрового света, пронзивший его насквозь. Больно не было. Только леденящее чувство абсолютной пустоты и проклятия накрыло с головой.

— Ты оставил нас… — прошелестел ветер, и в нем звучали голоса всех, кого он знал.

Алекс сорвался с кровати с глухим стоном, запутавшись в мокрой от пота простыне. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая сумасшедший ритм. Он судорожно хватал ртом воздух, пахнущий пылью, одиночеством и перегаром. Зрачки метались по комнате, выхватывая из темноты знакомые очертания: тень от вешалки, отсвет уличного фонаря на полу.

Он в своей комнате. В своем мире, где он был никем.

Алекс провел рукой по лицу, смахивая влагу, которую не решался назвать слезами. Руки дрожали. Он закурил сигарету, делая первую затяжку с таким отчаянием, будто это был чистый кислород.

На тумбочке, рядом с пистолетом и пачкой патронов, лежала единственная вещь, которую он смог пронести с собой через разлом между мирами. Не артефакт, не оружие. Маленький, высохший, похожий на бумагу цветок иссиня-черного цвета. Цветок Пустоши. Он поднес его к носу. Ничего. Ни запаха, ни отзвука магии. Только пыль и слабый, едва уловимый аромат тления.

Он держал цветок в кулаке, чувствуя, как хрупкие лепестки готовы вот-вот рассыпаться, превращаясь в прах. Именно так он и чувствовал себя. Бесполезной, засушенной реликвией из другого времени.

Где-то на улице пролаяла собака. Ночь тянулась бесконечно длинно. А до утра, бутылки и очередных мелочей оставалось еще целых пять часов.

Алекс Стил откинулся на подушку и уставился в потолок, ожидая следующего кошмара. Единственного, что еще связывало его с тем, кем он был на самом деле.

Ночь тихой змеей заползла в комнату, окрашивая мастерскую в густые, маслянистые тона. Алекс зажег единственную лампу над верстаком, отбрасывающую конус желтого света в море сгущающейся тьмы. Этого было достаточно. Он ненавидел яркий свет — он выставлял напоказ каждую трещину в стенах, каждую проплешину на бетонном полу, и, главное, все изъяны его собственной жизни.

Он подошел к раковине в углу, пустил ледяную воду и сунул под струю голову. Боль от холода была острой, чистой, почти приятной. Она отвлекала от другого глухого нытья — того, что сидело глубоко в груди и не отпускало ни на секунду. Он поймал собственное отражение в замызганном осколке зеркала, прилепленном над раковиной. Глаза запавшие, с желтоватым оттенком усталости вокруг. Лицо, которое он с трудом узнавал.

«Не твое, — прошептал ему внутренний голос. — Это лицо человека, который сдался».

Отвернувшись, он нашел на полке почти полную бутылку дешевого виски. Не закусывая, сделал два длинных, обжигающих глотка. Тепло разлилось по желудку, мгновенно добираясь до мозга, притупляя остроту чувств. Так было проще. Алкоголь был плотиной, сдерживающей напор воспоминаний. Ненадолго.

Он рухнул на кровать, чувствуя, как виски делает свое дело — мир терял четкость, мысли путались, накатывала волна тяжелой, химической дремы. Он почти что провалился в забытье, когда внизу, у ворот гаража, раздался настойчивый стук.

Алекс замер. Кто это мог быть? Клиенты не приходили в такое время. Друзей у него не осталось. Соседи? Но они обходили его мастерскую стороной, шепчась о его странностях.

Нетерпеливый стук повторился. Выдыхая проклятия, Алекс поднялся, на ходу натягивая забрызганную маслом футболку. Он спустился вниз, щелкнул выключателем — свет залил главное пространство мастерской, слегка ослепляя. Подошел к воротам, отодвинул тяжелую железную задвижку.

На пороге стояла молодая женщина. Лет двадцати пяти, в кожаной куртке, с испуганными, широко раскрытыми глазами. Рядом с ней, прислонившись к косяку, стоял подросток лет пятнадцати — ее брат, судя по сходству лиц. Он был бледен как полотно и тяжело дышал, одной рукой прижимая к груди окровавленную тряпку.

— Извините, что так поздно, — голос женщины дрожал. — Мы… мы слышали, вы механик. Вы чините… все. Нам больше не к кому обратиться.